Прототип дубликата

Рисунок
При оформлении сайта использован рисунок художника Анастасии Прохоренко

От автора: Выражаю искреннюю благодарность одной талантливой, и, увы, неведомой для меня женщине, оказавшей неоценимую помощь в литературной корректуре данного произведения.

Синопсис: После прочтения странного  рассказа о покушении на императора Александра III в 1888 году, таксист Илья Сорокин внезапно попадает  в мир, где никто и  никогда не видел, а уж тем более не слышал о государстве Советский Союз.

Поначалу Илья растерян и подозревает нелепый розыгрыш, а то и возможное собственное сумасшествие, однако затем на него сваливаются бешеные и безумно лёгкие деньги, от чего жизнь простого таксиста круто меняется. Но совсем не в лучшую сторону, ибо вскоре объявляется  истинный хозяин «лёгких» денег, настроенный далеко недружелюбно и объявляющий охоту на своего должника.

Теперь у Ильи одна задача – выбраться живым из этой переделки. Выбраться, не подозревая, что это лишь начало запутанного лабиринта, где на одном из поворотов его ждёт встреча с самым загадочным и ужасным  серийным убийцей всех времён и народов, одно прозвище, которого уже стало олицетворением слова «Тьма». И всё по причине того, что тайна маньяка, прямым образом связана с визитом Сорокина  в альтернативную реальность.

Реальность никоим образом не связанную с досточтимым «Гравилетом «Цесаревич», но также имеющую право на свое существование…


Прототип дубликата


Хороший боец не тот, кто напряжен, а тот, кто готов.

Он не думает и не мечтает,он готов ко всему, что может случиться.

Брюс Ли

Я так хочу тебя вернуть, но – невозможно, понимаю…

Слова из армейской песни под гитару

 

Пролог

Кучерявый аккуратно причесанный старик, одетый в белоснежную кубинскую гуаяберу навыпуск, белые шорты и сандалии на босу ногу, сидел за  письменным столом одного из отелей на берегу Карибского моря с включенным планшетом, подсоединённым к принтеру. Погружённый в cвои мысли, он перебирал многочисленные фотографии, выуженные им из бесконечных социальных сетей мировой Паутины. Он задумчиво тасовал их наподобие карточного пасьянса, перекладывая фотоизображения на различные лады в бесконечных вариантах. Затем, посмотрев за какое-то время всю цепочку снимков, он сбрасывал её и начинал всё заново.

Параллельно с этим одному ему понятным занятием, его руки практически без участия зрения крутили сами по себе кубик Рубика. Головоломка была уже почти собрана, не хватало лишь единственного маленького куба красного цвета. Он, этот последний фрагмент, лежал отдельно и даже напоминал Остров свободы своим положением в самом дальнем углу стола, освещённого лучами жаркого кубинского солнца. В их свете маленький кубик казался ярким кроваво-красным пятном. Но это была лишь иллюзия. На самом деле он даже ещё не был одет в свою законную оплётку и представлял собой лишь голый кусок белесоватого цвета, выточенный из слоновой кости и дожидавшийся неизбежного законного часа уже не один день и месяц.

Наконец старик остановил взгляд на одной из просматриваемых комбинаций своих фотографий, с минуту вникал в собранный «пасьянс» и лишь после этого отдал машине команду «сохранить». Затем он выделил центральную фотографию молодого мужчины, к которой подходили многочисленные красные стрелки от других изображений, и перенёс фото в отдельный документ. После чего приказал принтеру распечатать его. Когда цветная и неожиданно объёмная фотография появилась из принтера, старик устало прислонился к спинке стула, потирая глаза и разминая виски.

Сзади раздался щелчок, а затем шелест тихих шагов.

— Это ты? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да это я, — ответил женский голос. — Твое изобретение действительно работает. Следы его биополя у меня. Надо торопиться, иначе мы можем не успеть.

— Давай сюда, — произнёс он, всё так же не удосуживаясь обернуться и нажимая на экранную клавиатуру. — Всё успеется. Не надо волноваться.

К старику подошла красивая моложавая ухоженная рыжая женщина, почему-то абсолютно голая, лишь с кокетливо повязанным голубым шарфиком на шее. В своих крепких руках на пышной розово-молочной груди она держала лишь небольшую потемневшую от времени монету.

— Замечательно, — сказал старик и забрал монету из рук женщины.

Затем он достал из-под кровати странный небольшой металлический ящик с вмонтированным по центру объективом камеры. Открыв ящик, он подбросил монетку пальцем и, поймав её, зажал в ладони. Затем, немного помедлив и разжимая пальцы, он посмотрел на монету и усмехнулся:

— Орёл.

После он положил её в одно из отделений и взял последний кубик. Подержав его, он немного помедлил, а затем соединил этот фрагмент с остальными частями, разобрав всё, и в доли мгновения расставил цвета головоломки по местам, лишь оставив на красном поле маленькое белесоватое пятнышко — от последнего кубика. Затем квадрат головоломки изогнулся по бокам и граням, а после принял вид и форму головы дракона красного цвета.

Еще немного помедлив и полюбовавшись на своё творение, старик погрузил его на дно ящика. На заранее приготовленную подставку на столе он прикрепил фотографию и расположил её напротив объектива камеры.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь? — спросила рыжая. — Ведь что-то может пойти не так и тогда конец всему.

— Может пойти, — задумчиво откликнулся старик, поворачивая на несколько оборотов по часовой стрелке пластиковый рычаг на этом своем устройстве, а затем плотно закрыл герметичную крышку. — Одно небольшое но… Идея ваша была, и, если это всплывет, он уберет тебя первую, как нежелательную свидетельницу. Уж он об этом позаботится. Да и Система не очень обрадуется, если узнает, что вы задумали.

— Ладно, не пугай. После истории с Джеком-потрошителем меня это мало волнует. Во второй раз уже не так страшно, — откликнулась рыжая довольно флегматично. — К тому же, когда у нас есть возможность, мне безразлично, что будет потом.

— Да уж!!! — загадочно улыбнулся старик, поднимаясь из-за стола. — Старина Джек заставил поволноваться не только старушку Британию. Никогда бы не подумал, что наш последний раз будет именно таким.

Затем он убрал планшет в один из карманов своей рубашки, расстегивая ее, потянулся, словно довольный кот и неожиданно со всего размаху влепил рыжей пощечину, отчего та упала на пол, даже не пытаясь закрываться. Затем он грубо схватил её за волосы, намотав их на кулак, так что она дернула ртом от боли, лишь успев прошептать губами: «Презираю, как же я тебя презираю!». Мучитель волоком протащил её к широкой кровати, предварительно задёрнув жалюзи на окне номера.

Уже через мгновение раздались звуки ударов по телу, скрип и стук кровати, вперемешку со сдавленными женскими стонами, криками и мольбами о пощаде, но полнейшим молчанием странного старика. В череде этих звуков объектив камеры начал освещать изображение мягким слегка рассеянным белым свечением, постепенно превращая фотографию в оплавленную массу…

Часть первая

Технология провала

Глава первая. История не знает сослагательного наклонения

17 октября 1888 года в 14 часов 14 минут царский поезд, идущий с юга, потерпел крушение на 295-м километре линии Курск — Харьков — Азов, у станции Борки, в 50 километрах южнее Харькова. Семь вагонов оказались разбитыми; были жертвы среди прислуги, но царская семья, находившаяся в вагоне-столовой, осталась цела. При крушении обвалилась крыша вагона; Александр, как говорили, удерживал её на своих плечах до тех пор, пока не прибыла помощь…

Однако вскоре после этого происшествия император стал жаловаться на боли в пояснице. Профессор Трубе, осмотревший Александра, пришёл к выводу, что страшное сотрясение при падении положило начало болезни почек. Болезнь неуклонно развивалась. Государь все чаще чувствовал себя нездоровым. Цвет лица его стал землистым, пропал аппетит, плохо работало сердце. Зимой 1894 года он простудился, а в сентябре, во время охоты в Беловежье, почувствовал себя совсем скверно. Берлинский профессор Эрнст Лейден, срочно приехавший по вызову в Россию, нашёл у императора нефрит — острое воспаление почек; по его настоянию Александра отправили в Крым, в Ливадию. 20 октября 1894 года, в 2 часа 15 минут пополудни, Александр скончался…

Сведения из мировой Сети

1

16 октября 1888 года. Ялта. Крым.

В полутемной квартире с окном, из которого был виден начинающийся ужасающе багровый закат, небольшая группа молодых людей молча и напряженно ожидала появления курьера от координатора. Этот курьер должен был окончательно прояснить ситуацию с предстоящим покушением, ставившим своей целью рассчитаться за гибель товарищей в Шлиссельбургской крепости в мае прошлого года, а также громко и бескомпромиссно поставить точку в затянувшейся борьбе с действующим режимом.

Однако как назло всё оказалось под угрозой в самый неподходящий момент – когда уже была окончательно утверждена диспозиция участников; когда были приготовлены снаряды и револьверы; когда нужная заграничная пресса уже застыла в напряженном молчаливом волнении; когда воздух наконец сгустился до электрических разрядов. Неожиданно всё это дало сбой, и предстоящая операция угрожала затрещать по швам.

Васька Шныряев, бывший студент, выгнанный с позором из университета за вольные мысли (по его версии), а на самом деле пойманный с поличным за кражу в аудитории и выдворенный к чёртовой бабушке, направился однажды в стан народовольцев по одной простой причине – идти ему было больше некуда. Он сослался на одного из своих шапочных приятелей, года три уже обитавшего на каторге за политические дела. Ваську приняли с недоверием и держали на почётном расстоянии, лишь иногда поручая передать из пункта А в пункт Б всякую тарабарщину вроде: «Тётушка Поля научилась наконец кататься на велосипеде» или «Дед Иван получил по шее поленом». Он, конечно, понимал, что это шифровки, но природная живопакостность ума, а главное легкость языка без костей позволяли ему почему-то всё же надеяться, что когда-нибудь он заслужит необходимое доверие.

Вечно такая «разнонаправленная» жизнь продолжаться не могла, и однажды свершилось: в каком-то шалмане под Ялтой его замели опять за кражу, которой он хотел пофорсить перед одной из кабацких девиц, с коей познакомился накануне. Его поймали с чужим бумажником в руках. Вначале он получил по мордасам от хозяина бумажника, затем от трактирной братии, после — от прибывшего урядника. Когда его препроводили в участок, он и там отхватил несколько раз по своей несчастной головушке. Но не это сыграло с ним злую шутку: боли он не боялся еще с детства. Этому фокусу его научили пришлые цыгане в далеком детстве. Сыграло свою роль то, что в момент побоев в допросную неожиданно зашёл сгорбленный старичок, приказавший прекратить избиение, распорядившийся отпустить Ваську и даже взявший его с собой в дилижанс. Естественно, в компании нескольких здоровенных молодых людей, одетых, как и старичок, в неприметное штатское.

Васька, конечно, догадывался о «плохих» и «хороших» полицейских, но когда старичок по-свойски с ним разговорился за стаканчиком вкуснейшего ялтинского вина, то он и сам не заметил, как рассказал о доме под горой, куда регулярно заглядывал, и даже сболтнул про сообщение о прибытии восемнадцати бревен из Харькова. Старичок оказался не простой, а золотой, ибо пятьдесят с лишним лет провел в сыскной полиции, знал всё о болтливых, а главное о молчащих языках, а значит, немедленно сообщил в инстанции о занимательном субъекте.

Когда перед Васькой, уже строившим грандиозные планы своего будущего повествования об освобождении из царской охранки, эта самая охранка явилась в образе двух дядек вальяжной петербургской наружности, имевших к тому же бакенбарды, он понял, что сделал две самые большие глупости в своей короткой, не обремененной тяжелыми раздумьями жизни. Во-первых — когда решил украсть от нечего делать кошелек в кабаке, а во-вторых – ещё раньше, когда связался с молодчиками из «Народной воли». Но было поздно: дядьки оказались не простыми урядниками, они били точно и наверняка, выворачивая всё тело наизнанку. Никакие цыгане не помогли. Однако это было только поначалу. Потом они давали ему нюхать какую-то гадость, от которой мир на некоторое время становился розовым и добрым, а язык развязывался сам собой. Рассказать что-то толком он не мог, а лишь вспоминал отрывочные фразочки, которые дядьки записывали на фонограф. Он ещё для солидности и отвода глаз попытался насочинять и про себя, но его быстро вывели на чистую воду и всыпали по первое число, после чего бросили в камеру и думать, кажется, о нём забыли. Но не забыла о нём партия народовольцев, забив тревогу в связи с пропажей своего курьера.

2

Когда через координатора непосредственные исполнители будущего теракта получили сообщение, что акция возмездия под угрозой провала, они вынуждены были остановить процесс и пассивно ждать известий из центра. Смертный приговор царю для них был делом чести, и каждый из присутствующих не задумываясь отдал бы десяток своих жизней, лишь бы осуществить задуманное. Но сейчас временно приходилось находиться в непредвиденном ожидании от случившегося.

Их было пятеро: трое мужчин и две женщины. Они не разговаривали, не смеялись, временами могло даже показаться, что они не дышат. Они молча и терпеливо ждали связного, который должен был передать приказ из партийного центра. Эти пятеро были звеньями единой боевой группы, сложившейся при подготовке покушения на жандармского подполковника Судейкина Георгия Порфирьевича в декабре 1883 года в Санкт-Петербурге. На текущий момент они были самыми опытными боевиками «Народной воли». И надо сказать, что в марте прошлого года они единогласно выступили против покушения на Александра III, считая акцию совершенно неподготовленной и дилетантской. Их мнение впоследствии оказалось единственно верным.

Провал того покушения обнажил назревший кризис «Народной воли» и её многочисленные проблемы. А именно — что столь ответственное и опасное дело тогда доверили совсем ещё незрелым студентам, не желавшим верить, что уже вся структура партии нашпигована осведомителями и предателями, а сама идея террора как способа борьбы за счастье сограждан, у этих самых сограждан начала вызывать большие сомнения.

Для руководства «Народной воли» описываемая пятерка террористов была последним козырем в рукаве. Они были глубоко законспирированы. Об их существовании в партийном центре знал только сам координатор, и нужны они были именно на подобный случай – поставить шах и мат царю-королю, когда тот будет в совершенно расслабленном состоянии. Идеальный вариант – после отдыха со всем семейством. Тогда точно революции и хаоса не избежать.

Как уже было отмечено, каждый из этих пятерых не задумываясь, готов был умереть для достижения конечной цели. А значит, понимая, что в девяти случаях из десяти акция закончится их гибелью, они с невероятной тщательностью продумали ход действий, учли любую мелочь и последовательно вычленили все слабые звенья предстоящей операции. Одним из таких звеньев и оказался Васька Шныряев. Он пропал несколько дней назад в неизвестном направлении. Вроде как его арестовали за кражу в кабаке, но потом отпустили на все четыре стороны. Соседка лишь сказала, что в последний день к Ваське пришли две молодые девицы, так сказать, гулящей наружности, он сел с ними в экипаж и более не возвращался.

Из всего рассказа следовало одно из двух. Либо Васька действительно загулял в одном из крымских притонов, либо сейчас ему уже развязывала язык царская охранка. Естественно, пятёрка склонялась ко второму варианту, а потому приходилось ожидать решения центра.

Успокаивало одно: Васька их в глаза не видел и знать не знал об их существовании. Всё, что от него требовалось в своё время, — это передать на словах шифровку молочнику, который, также не встречаясь с ними, передавал её вместе с поварёнком, приносившим простоквашу и сыр на конспиративную квартиру. Причём поварёнку сообщение от молочника приносил другой подмастерье, бежавший до второй фермы и пересказывавший хозяйское распоряжение, совсем не подозревая, естественно, что в нём скрыто. Была ещё и вторая степень защиты от возможного провала: если пацанёнок произносил фразу «Здравствуйте! Я принёс вам продукты, как вы заказывали», то боевики знали, что это означает: «Всё в порядке. Распоряжения из центра находятся у вас».

Но несколько дней назад пацан сказал совсем другое: «Извините, сегодня, и вчера молока не было. Есть лишь сыр позавчерашний». В переводе это означало: «Непредвиденные осложнения. Ничего не предпринимать. Ждите ответа из центра. Если в течение трёх суток ответ не придёт к 20:00, немедленно расходитесь из квартиры». В сыре была шифровка про Ваську со всякой внешней белибердой, и представляла она собой зеркальный книжный шифр, эдакую голубую мечту любого конспиролога и шпиономана.

Главарь пятёрки товарищ Ольга, (как она называла сама себя) происходила из дворян, имела за плечами университетское образование в нескольких престижных европейских учебных заведениях, прекрасно владела всеми основными мировыми языками и великолепно разбиралась в тонкостях международной политики. В течение получаса она расшифровала письмо и прочла его содержимое остальной четвёрке: «Курьер пропал без вести два дня назад. Возможен провал». Всё, что оставалось им сейчас, — это просто ждать шифровки от руководства либо уходить с явочной квартиры в случае дальнейшего молчания.

— Товарищ сестра Ольга, — обратился к ней, глядя в упор огромными чёрными глазищами, похожий чернотой на кавказца Ефим, здоровенный крепкий малый, бывший на самом деле выходцем из черты оседлости, отрастивший за несколько дней до этого окладистую бороду для будущего дела и теперь одетый конным извозчиком. Бывший каторжный и дезертир, проведённый через шпицрутены за побег из части после избиения дежурного офицера, пьяным попытавшегося заставить солдата жрать собачье дерьмо. Ревнивым был он, этот офицер, и однажды ему показалось, что его благоверная слишком долго рассматривала чернявого караульного, уж больно с откровенно издевательскими носом и ушами для законного мужа. Законный муж-то он такой был, знал, что почём… В боевой пятерке Ефим занимал место изготовителя бомб, ибо прекрасно разбирался во взрывчатых веществах и практике минно-взрывного дела.

—  Что, брат Ефим? — спросила главарь, повернув к нему своё лицо с тонкими аристократичными чертами, обрамленное чёрными локонами. Они были чем-то похожи друг на друга (странная игра природы): бывшая русская дворянка и бывший каторжанин еврейских кровей. Но в шутку они называли друг друга братом и сестрой.

Сейчас она была одета по последнему писку моды, и весь её стан, показывал, что любой мужчина, глядя на него, видел кого угодно, но только не террористку-смертницу, подготовившую и разработавшую операцию по уничтожению российского императора. Товарищ Ольга осознавала это, и в предстоящей возможной операции данная деталь играла не последнюю роль.

— А если это провал и по наши души уже едут? — с сомнением в голосе спросил бомбардир.

—  Души нет, брат Ефим. Есть лишь воля, — ответила она. — У нас нет выбора. Мы обязаны дождаться решения или уйти.

—  Мне кажется, Ефим прав, — откликнулась из дальнего угла комнаты Софья, уроженка Великого княжества Финляндского. Однажды её занесло в столицу, где она и познакомилась с харизматичным Андреем Желябовым, одним из руководителей «Народной воли».

— Мы все как один готовы погибнуть, лишь бы сделать с ним тоже, что с папашей, — продолжила Софья.  — Но, если это провал, глупо ведь умирать ни за что.

Софья имела слабость к альфа-самцам, поэтому, переспав с ней несколько раз, Желябов занялся с девушкой своим любимым делом. От искусства любви он перешел  к обучению совсем тогда еще молоденькой чухоночки искусству террора. [Девица быстро усвоила свою роль в борьбе с ненавистным царским режимом. Она обладала странной, загадочной притягательностью для мужского пола и, будучи далеко не красавицей, феноменально легко вжилась в роль Маты Хари своего времени.

Каждый раз операция боевой организации начиналась с того, что скромная финляндская девушка, бывшая «лёгкой добычей», безошибочно находила в рядах охраны или прислуги голодного до женского тела субъекта. Дальше она вытворяла с ним такое, что у казарменных фельдфебелей щёки могли зардеться от смущения. Естественно, новости о финляндской куртизанке разлетались со скоростью пули. И очередь к ней выстраивалась чуть ли не по записи. Само собой, приключались и мордобой, и даже дуэльки среди страждущих, что тоже разлагало атмосферу и способствовало конечному успеху.

Долго такое продолжаться не могло, и вскоре руководство получило сведения от надежного человека, что в охранке заинтересовались весёлой чухоночкой, поскольку после ее «веселья», кто-нибудь из сановников, нет-нет да и взлетал на воздух или получал пулю в голову. Приходилось срочно менять тактику. В предстоящей операции она изменила внешность донельзя, выкрасила свои рыжие кудряшки в блондинистый цвет и стала вологодской торговкой, продающей различное домашнее спиртное: самогон, наливки, вино и прочую вкуснятину — для простой солдатской души.

Главной её задачей являлся сбор (курочкой по зёрнышку) основной информации о системе охраны будущей жертвы, а конкретно — кто с кем пьёт, ест, спит, ходит до ветра, кто с кем дружит, а кого вовсе не переваривает. В общем, любые детали, важные и неважные на первый взгляд. Главным для неё было собрать необходимые сведения. А здесь уж в ход шло всё: и «медовые ловушки», и алкоголь, и шантаж — использовался подходящий неблаговидный порок. А в решающий момент она могла выполнить роль ликвидатора кого-либо из охраны, коли это было необходимо для успешности операции.

Товарищ Ольга внимательно посмотрела на Софью. Она, как и все остальные члены группы, знала, что финляндская Мата Хари тайно влюблена в Ефима и тщательно это скрывает. Что ж, даже идейным убийцам не чуждо ничто человеческое. Однако скрывай не скрывай, а, если каждый день стоишь на грани жизни и смерти, невольно становишься психологом.

— Если это провал и мы погибнем, —  убеждённо произнесла товарищ Ольга, —  за нас отомстят наши братья.

—  И всё же операция действительно сырая, —  вмешался в разговор Вагнер, одетый в жандармскую форму. Это была его фамилия, и он предпочитал, чтобы его называли именно так.

Вообще-то его звали Лампадий. Но какой, к чёрту, террорист-народоволец с таким именем? Лампадий Вагнер! Сразу чем-то музыкально-опереточным тянуло. Хотя отец его, библиофил и знаток истории Вагнер-старший, из самых благих побуждений, взял и нарёк сынишку в честь древнеримского префекта Гая Цейония Руфия Волузиана Лампадия, правившего в середине IV века нашей эры. Вагнеру-сыну от этого было совсем не легче. Как известно, благими намерениями… Поэтому для всех он был просто Вагнер. И никаких Лампадиев.

Происходя из обрусевших мелкопоместных немцев, он обладал врождённой пунктуальностью и превосходной ориентацией на местности. В его первоочередные задачи входили точный расчёт маршрута жертвы, поиск данных о ближайшем окружении приговорённого и выбор места дислокации боевиков во время операции. Он был великолепным стрелком и знатоком холодного оружия, а значит, во вторую очередь на нем лежала ответственность за стрелковую подготовку и работу с ножами остальных участников группы, даже Софьи. Вагнер был недоучившимся студентом, которого много лет назад выгнали с волчьим билетом за участие в студенческой демонстрации.

Маленький, щуплый, с огромными залысинами, да к тому же еще в очках, Вагнер производил совсем не героическое впечатление, хотя жандармская форма и придавала ему мужественный вид. Но остальная четвёрка знала, как обманчива внешность. Столкнувшись единожды с ним в деле, они сразу поняли, что этот человек обладал железным несгибаемым характером, и что главным принципом его являлась победа грядущей революции, и что лишь смерть могла его остановить. Как, впрочем, и всех остальных.

— На подготовку операции действительно ушло всего полтора месяца, — отозвался третий мужчина, Ваня, также одетый в жандармскую форму.

Симпатичный улыбчивый лопоухий малый с хорошо подвешенным языком и неплохим знанием законов лингвистики, в группе он играл роль балагура. Но не в том смысле, что он был обязан поднимать испорченное настроение остальным боевикам в связи с неудавшимся покушением, а в том, что, как бы сто с лишним лет спустя сказали, он был вроде пресс-секретаря и отвечал за связи с общественностью. На каждую удачную акцию он составлял прокламацию, которую печатала подпольная типография, прославляя их нелегкое дело в борьбе за счастье трудящихся и иже с ними. Вторая его задача — проверить пути отхода до начала операции.

Ваня был сыном проигравшегося в дым купца средней руки, который недолго думая пустил себе пулю в висок, оставив сыну в наследство многомиллионные долги да природную болтливость со способностью забраться в любую труднодоступную щель без мыла. Просидев несколько месяцев в долговой тюрьме, Ваня познакомился с одним из народовольцев. А тот в свою очередь  привел его в организацию.

Однако в «Народной воле» ему без всяких шуток для начала предложили отрезать язык, а уж потом разговаривать по делу. Ваня намёк понял и болтологию начал с этого времени включать лишь по необходимости. А необходимость была одна. Если пятёрка понимала, что в предстоящей акции палачу суждено погибнуть вместе с жертвой, но та не очень крупного ранга, то необходимо было найти и сагитировать шестого, временного члена группы (желательно молодого и не очень умного и обязательно люто ненавидящего действующий режим). Подбором подобных персонажей и занимался Ваня.

— Хорошо. Ваши предложения в сложившейся ситуации? —  спросила тихо, почти шёпотом товарищ Ольга.

У неё были свои счёты с царским правительством и лично с Государем-Императором. Именно благодаря ей несостоявшаяся надежда научной России восемнадцатилетний Саша Ульянов бросил свои книжки, влюбившись однажды так, как это случается лишь в восемнадцать, в княгиню Ольгу Шереметеву, которая ответила ему взаимностью. Они тайно поженились в Европе, и в скором времени Саша узнал, что она революционерка. В свою очередь это открытие привело к тому, что через три года он был повешен в Шлиссельбургской крепости за подготовку покушения на царя, а она поклялась мстить за него до последнего вздоха и последней капли крови. Правда, ныне она и крови-то у себя никакой не ощущала. Лишь одна сожженная пустыня внутри, куда ещё иногда долетают обрывки городского мусора да различные сплетни повседневности.

—  Есть два предложения: либо да, либо нет, —  задумчиво погладил лысоватую голову Вагнер, глядя куда-то вдаль. — Возможен ещё — как запасной — вариант с железной дорогой. Такой же, как с его отцом в семьдесят девятом году.

— Но для этого нужно время, — вмешался Ефим, блеснув глазищами. — Мы просто можем не успеть. В тот раз на это ушло полгода, да к тому же исполнители ошиблись вагоном.

— А ещё из-за возможного предательства курьера, —  поддержала Софья, — дорожные пути вполне могут проверяться.

— А если я скажу, что это наиболее удачный путь? —  спросил Вагнер, переплетая пальцы рук. Он всегда так делал, когда дело касалось чего-то важного. — К тому же вы меня знаете, я ничего просто так не предлагаю.

— Мы действуем согласно разработанному плану, —  вклинился Ваня.

— Мы сами его разработали, сами вправе и заменить, — среагировал Вагнер.

— Но план утвержден Центральным комитетом! — снова откликнулся Иван удивлённо. —  К тому же то, что ты предлагаешь, — это нарушение устава политической организации.

— А ты, значит, предлагаешь здесь открыть политический митинг? — насмешливо отпарировал Вагнер. — Очень подходящее время.

— Прекрати паясничать. Я ничего не предлагаю. Я говорю, что это нарушение устава Центрального комитета партии, —  отозвался Иван. — Не более того.

— В критических ситуациях боевая группа сама вправе принимать решение в обход комитета, —  уже без иронии произнес Вагнер.

— Если комитет уничтожен полностью, — подвела итог товарищ Ольга. — В остальных случаях любые несанкционированные действия боевой группы расцениваются как провокация и предательство.

— Хорошо, — поднял Вагнер руки вверх и произнёс отчётливо и жёстко, чуть ли не по слогам: — Но, если сегодня мы упустим этот шанс, больше его не будет. Поверьте мне. В конце концов, мы сами вправе вершить историю, невзирая на результат.

Товарищ Ольга помолчала, затем сказала:

— Отвечать в случае упущенной возможности будет партия перед своими братьями и сёстрами.

Спор был закрыт, но группа поняла, что Вагнера первый раз за всё время что-то смущает в плане, который он сам же и разрабатывал, порой даже ночи напролет.

Раздался знакомый стук в дверь. У порога встали Ефим и Ваня, у каждого в руках пистолет. Вагнер отошел в затемнённый угол комнаты и тоже достал оружие — американский револьвер-бульдог.

Товарищ Ольга приказала Софье:

— Открывай.

Софья открыла дверь. В квартиру зашел светло-русый мальчишка лет семи-восьми с корзиной в руках. Присутствующие мужчины неуловимо убрали оружие, так что пацан даже ничего не успел заметить.

— Здравствуйте. Я принес вам продукты, как вы заказывали.

«Началось!» — мелькнула у всех одна и та же мысль.

3

— Проходи, пожалуйста, —  обратилась к нему товарищ Ольга, до этого ни разу с ним не разговаривавшая. —  Как тебя зовут?

— Егорка, барыня, — сказал мальчишка и попытался присесть в неуклюжем реверансе.

— Хорошо, Егорка, — продолжила товарищ Ольга. — Только не зови меня, пожалуйста, барыней. Зови меня мадам, хорошо?

— Хорошо, бар… — начал мальчишка и тут же поправил себя: — Хорошо, мадам.

— Да, и ещё: иногда я, сама не замечая того, перехожу на французский. Не смущайся.

— Хорошо, мадам.

—Я очень знатная и богатая.

— Хозяин говорил как-то про это.

— Славно. За твою понятливость я могу выполнить твоё самое сокровенное желание. Ты хочешь этого?

— Да, мадам.

— Чего тебе хочется больше всего? — спросила она и ласково погладила его по голове.

— Здесь недалеко в скобяной лавке есть настоящий военный крейсер, —  загорелись глаза у Егорки. — То есть он, конечно, игрушечный, но выглядит как настоящий.

— Хорошо, Егорка, я осуществлю твоё желание, но за это ты должен выполнить моё.

— Какое, мадам? — испугался было мальчишка.

— Ты просто посидишь со мной немного, хорошо? А мы потом вместе сходим за крейсером.

— Хорошо, —  ответил Егор и, поняв, что ему можно присесть, без лишних слов занял первый попавшийся ящик, стоявший у входа.

Закончив разговор, товарищ Ольга устремилась в соседнюю комнату, отделённую бордовой занавеской. Софья понесла корзину с продуктами вслед за ней. Их не было минут двадцать-двадцать пять. Были слышны тихие голоса, шуршание, и из комнаты потянуло странным запахом серы. Затем товарищ Ольга вышла и молча моргнула Вагнеру.

— Всё правильно, — внезапно побелев, пробормотал Вагнер. — Долго, слишком долго. И финал у всего абсурдный. Нам придется его исправить…

— Что? — не поняли остальные.

Вагнер не ответил и вышел прочь. Ещё через пару минут Ефим обратился к посыльному:

— А ну, малец, слезай-ка с ящика.

Мальчишка спрыгнул, а Ефим легко закинул тяжёлый ящик на плечо, аки библейский Самсон, вознамерившийся утащить городские ворота на себе.

— Ой, ну почему его нельзя было оставить в повозке? — по-женски не выдержала Софья, глядя на Ефима.

Ваня подошёл к ней и с бесшабашной лёгкостью шепнул на ухо:

— Революция революцией, а ведь могут и скоммуниздить, коли плохо лежит  или, чего хуже, нос свой засунуть куда не следует.

Она пожала плечами и вышла следом за всеми. В квартире остались только Ольга и Егор. Они молча просидели около двух часов, глядя в окно, будто и не было больше никого в комнате.

— Сколько тебе лет, Егорка? — неожиданно спросила Ольга.

— Восемь, мадам, — с большой охотой в голосе отозвался мальчишка, видимо, уставший так долго молчать.

— Кем ты мечтаешь быть? — поинтересовалась она у него.

— Моряком, мадам. Сначала матросом, а потом — капитаном корабля.

— Ты любишь море?

— Море красивое, мадам. Я его люблю.

— Хорошая мечта. А я в детстве мечтала стать балериной.

— А почему не стали?

— Так распорядилась жизнь.

— Взрослые всегда так говорят, когда у них что-то не получается из-за того, что они не прикладывают должных усилий.

— Ты умный мальчик, если знаешь это в восемь лет.

— Этому меня научила моя бабушка, мадам.

— Хорошо, — с улыбкой сказала товарищ Ольга и бросила взгляд на циферблат стенных часов, пробивших восемь вечера. — Кажется, пора идти за корабликом.

— Я не знаю, мадам, открыта ли в это время лавка, — пожал плечами мальчишка. — Может быть, лучше завтра?

— Завтра мы можем не успеть, — улыбнулась ещё раз товарищ Ольга и потрепала его по голове. — Не волнуйся, я волшебница.

— А разве они бывают?

— Бывают.

— Ура! — закричал Егорка и захлопал в ладоши.

Она взяла его потную, по-детски взволнованную ладошку в свою, облачённую в черную бархатную перчатку, и они неспешно покинули убежище. На улице было хорошо и по-вечернему прохладно. В воздухе вкусно пахло знаменитым ялтинским  виноградом. Впечатление от вечера портил лишь не в меру красный – даже багровый — закат. Они шли молча, и каждый думал о своём: кораблик, Саша, бабушка, революция, люблю море, кровь за кровь, жизнь и смерть.

Вдали показалась вереница карет, приближавшихся с чудовищной скоростью и готовых снести всё на своем пути ради интересов того, кто был в главном экипаже, ради интересов огромной империи. Вереница была окружена целой армией, и, казалось, ничто не может угрожать этой реке силы. Однако именно в том месте, куда направлялись товарищ Ольга и Егорка, — у скобяной лавки — дорога немного сужалась и изгибалась, поэтому кавалькада всадников охраны и вереница карет были вынуждены на мгновение сбросить скорость и разомкнуть свои ряды для перегруппировки.

Егорка действительно был умным мальчиком и заметил, что в разных частях этой улицы стоят те же люди, которых он видел в квартире два часа назад. Однако теперь они делали вид, что вовсе не знают друг друга. Бородатый, надвинув картуз на лоб, читал газету, сидя в повозке; два полицейских — очкарик и лопоухий — прогуливались по тротуару, мирно беседуя; а девушка выкрикивала что-то, держа корзинку в руках (видимо, занимаясь торговлей). В общем, все, за исключением очкарика и ушастого, делали вид, что совершенно не знают остальных.

Мальчишку посетило смутное чувство близости чего-то страшного, и он уже собирался сказать об этом Ольге — но в следующую секунду Софья, приветливо улыбаясь и одной рукой посылая всадникам, воздушный поцелуй, другой неожиданно кинула в них корзинку. Раздался оглушительный взрыв, который превратил людей и лошадей в единое кровавое месиво. Раздался чей-то истошный крик («Тревога-а! Покушение на императора!») и свисток.

За доли секунды ответные пули — под брань, плач и стоны раненых — буквально изрешетили Софью, не оставив на ней живого места и отбросив её на несколько метров назад. Именно в это самое мгновение Ефим бросил ещё одну бомбу в охранников. Раздался взрыв. Две кареты были перевёрнуты и искорёжены. Вагнер молниеносно бросился к повозке, сдёрнул маскировочную тряпку, под которой оказался пулемет «Максим», и открыл шквальный огонь. Пользуясь сумятицей и беспорядком, Ефим и Ваня с двух сторон бросились к одной из карет, у которой отвалилось колесо, пробивая себе дорогу ножами, привязанными к запястьям, и пистолетами — расстреливая и зарезая всё и всех на своем пути. Им в ответ полетели со всех сторон пули.

Однако их поддерживал Вагнер, прицельными и точными пулеметными очередями, расчищая коридор движения террористов, а заодно стараясь попасть по карете. Но тела убитых и раненые люди и лошади стали неожиданным препятствием для пуль и защитой для кареты. Вагнер лишь сейчас понял это и чертыхнулся. Тем временем пара убийц, истекая кровью, приблизилась к заветной карете и дёрнула дверцы с двух сторон.

— За победу грядущей революции!! — закричали они, одновременно наводя пистолеты.

В следующую секунду из кареты раздались два громких ружейных выстрела: бах, бах! — и оба террориста упали навзничь с разнесёнными головами. Вагнер продолжал расстреливать всё живое, невзирая на то, что остался единственным из нападавших. В какой-то момент он прекратил стрелять и принялся перезаряжать оружие. В это время из кареты, отбрасывая два ружья-обреза, выпрыгнул мужчина гренадерского роста. Он сиюминутно оценил ситуацию и, встав на одно колено, взял Вагнера на прицел пистолета, прищурившись и держа одну руку на запястье другой.

Вагнер почувствовал свою гибель и поднял глаза от пулемета. Всё было кончено. Ещё мгновение они смотрели друг-другу в глаза, а затем грянул выстрел. Вагнер дёрнулся и упал навзничь с маленьким красным пятнышком на голове. Победивший стрелок, не убирая пистолета, осмотрелся по сторонам, и, более не видя опасности, зычно крикнул:

—  Карету государю императору, итит вашу мать, живее!

Оставшиеся в рабочем состоянии бросились суетиться, выполняя приказание стрелка. Вместе с ними к этой суете начала приближаться товарищ Ольга, буквально силой таща ошалевшего от страха мальчишку.

— Не бойся, сейчас мы уйдем отсюда, —шептала она Егорке, пытаясь его успокоить. А тот лишь от ужаса кивал головой, ничего не понимая и не соображая.

— Стоять, — бросил стрелок, обводя панораму боя рукой. —  Здесь не положено находиться, уходите немедленно. Разве не видите, что творится?

— Простите, месье, я Вас не понимаю. Вы говорите по-французски? — произнесла товарищ Ольга на непонятном для Егорки языке.

— Да, мадам, — откликнулся этот военный, также на непонятном языке. — Кто вы и что вам надо?

— Я французская подданная. Позвольте нам пройти, вы же видите, мальчик безумно напуган.

— Да, конечно, мадам, проходите, — ответил гренадер и крикнул по-русски. — Француженке с пацаненком помогите пробраться и выведите их отсюда немедленно.

— Будет сделано, ваше благородие, — откликнулся кто-то и добавил: — Карета готова.

— Ваше Величество, карета готова, — произнес гренадер и открыл дверцу искореженного экипажа с отвалившимся колесом, помогая выбраться высокому грузному мужчине с бородой в военном мундире. Тот в свою очередь помог выбраться маленькой хрупкой женщине.

— Пойдём, дорогая. Всё кончено.

— Саша, у тебя кровь на голове. Ты ранен?

Император потрогал голову и сказал:

— Ерунда, царапина.

Затем он обратился к гренадеру:

— Помогите раненым; я успокою Их Величество и приду вам на помощь.

— Будет сделано, Ваше Величество.

С силой оттолкнув мальчишку в сторону, товарищ Ольга бросилась к императорской чете. Гренадер увидел этот маневр и бросился наперерез. Ольга выхватила из ридикюля странный округлый ребристый предмет грязно-зелёного цвета и, дёрнув его от себя кверху, швырнула императору под ноги, оставшись с блестящим металлическим кольцом в руке. Снаряд закрутился — и всё будто бы остановилось. Никто не понимал, что происходит, но все ощущали, что сейчас приключится что-то невыносимо страшное, переходящее все грани добра и зла.

Гренадер, оценив ситуацию, бросился на ребристую кругляшку и закрыл ее собой. Проходили секунды, минуты, однако ничего не происходило.

— Не поняла! — непроизвольно произнесла Ольга по-русски и, выхватив из ридикюля вторую такую же штуку, повторила действие, швырнув её в императора. Результат оказался аналогичным и до того нелепым, что все присутствующие (даже император!) не выдержали и басовито загоготали, невзирая на творившееся вокруг людское горе.

— Пардон, мадам, — император подобрал предмет и удивлённо на него посмотрел. — У вас, наверное, много таких железных, э.… лимонов? Это теперь так принято выражать свою ненависть ко мне?

Ольга вдруг дико безумно расхохоталась и стала кататься по земле.

— У-у-у!!! – завыла она. — Будь ты проклят, Лампадий Вагнер!!! Будь ты проклят. Ха-ха!!! Будь проклят, Лампадий.

—  Взять эту сумасшедшую!! — недоуменно приказал император, пожимая плечами.

Вот теперь точно всё было кончено. Безумно хихикающую террористку увели. Остался лишь мальчишка, перепуганно глядевший на случившееся.

Гренадер улыбнулся ему печально: — Ну ты-то, надеюсь, не хочешь царя убивать?

— Я домой хочу, — крикнул он и стремглав бросился прочь, забыв обо всем на свете.

— Срочно назад в резиденцию, — приказал император и помог забраться в карету жене, бросив напоследок: — Мальчишку задержать и допросить. Но сильно не усердствовать: дитё же всё-таки.

Как только они тронулись и остались наедине, могучие плечи императора заходили ходуном, и он заплакал навзрыд. Он, этот монолит силы и могущества плакал как ребенок, наверное, первый раз в жизни.

— Что с тобой, Саша? — испуганно спросила императрица и обняла его.

— Знаешь, когда она швырнула в нас лимоном, я подумал, что это их новая бомба и нам конец. У меня вся жизнь перед глазами пролетела, и я увидел… увидел нечто большее. Я заглянул в грядущее. И мне стало страшно. Ни одно человеческое сердце не выдержит этого.

Он уткнулся в её плечо. Она первый раз видела своего мужа в таком состоянии.

— Я видел Смерть, Минни. Свою, Николаши, Миши, внуков — всей страны. Всё в крови, война, смута, хаос. Всё погибает. Я видел, как эти варвары спускают их обезображенные трупы в шахты с водой. Сейчас, когда рядом с нами прошла смерть, я разглядел страшное – и только теперь осознал, в какой опасности находится моя несчастная Россия!!!

— Милый, милый Саша! — Дагмара гладила его по плечам, стараясь утешить. – Я читала у одного немецкого профессора медицины, что в критические моменты, сознание способно заглянуть в будущее…

— Я клянусь жизнями погибших сегодня сделать всё, что в моих силах, чтобы этого ничего не произошло.— Голос его стал совсем тихим и спокойным. – Николай совсем еще мальчишка, ему всего двадцать лет! Умри я сегодня или завтра, его и семью разорвут на части все эти бешеные собаки, казнокрады, безумцы. Но, пока я жив… Замучаются пыль швейцарскую глотать, сволочи, ожидая пока я проэтосамлю Россию.

— Пыль швейцарскую, проэтосамлю? — удивилась императрица.

— Там услышал, — Александр ткнул указательным пальцем в воздух в направлении чего-то бесконечно далекого.

Они прибыли, император вновь преобразился в могучего гиганта и вышел из кареты. Мини устало закрыла глаза и слышала лишь голоса.

— Ваше Величество, простите,— произнёс придворный камердинер.— Ваш поезд прибыл, все ждут только Вас и Марию Федоровну. Их Высочества уже в вагоне.

Александр обратился к камердинеру:

— Прикажите отменить поезд и немедленно собрать всё ливадийское начальство. Машинисту приказываю всыпать розгами по первое число за то, что разгоняет императорский поезд до опасных скоростей.

— Но, церемониал треб…— удивился камердинер.

— Вам захотелось дискутировать с Нами?— перебил его Александр.

— Нет, нет. Что Вы?! Я выполню всё в точности, как Вы приказали,— ответил придворный и развернулся на каблуках.

— Да, и ещё, — неожиданно остановил его император.— Пошлите телеграмму в Петербург. Пусть немедленно подготовят все данные об американских нефтяных промышленниках. Рокфеллер, Трумэн, Мараис и так далее по списку. И последнее: пусть вызовут моего лейб-медика. Я хочу, чтобы он осмотрел меня. Спина что-то разболелась. Нервы, наверное…

— Будет исполнено,— сказал камердинер, поклонился и удалился.

Она посмотрела в небо. Багровый закат бледнел. В этом закате она видела причудливые картины, – странный поезд двигался назад, разрушенные дома поднимались с земли, мертвые оживали, не рождённые появлялись на свет… А на другом конце страны совсем молоденький земский доктор, остановившийся отдохнуть от долгого пути, и наблюдавший, как в участок ведут простецкого мужичка, участливо поинтересовался:

— За что его?

— Да болты с рельсов скручивал, стерва,— буднично произнёс урядник.

— Да я не специально, энто…— попытался оправдаться мужичок.

— Молчи уже, разберутся без тебя: специально — не специально, — перебил нарушителя полицейский и сильнее взял его за руку, хотя тот и вовсе не собирался никуда бежать.

— Злоумышленник, — задумчиво произнес доктор и принялся что-то записывать у себя в блокноте.

— Что вы говорите? — не расслышал урядник.

— Ничего. Это я так, о своём, — произнёс доктор.

Он поправил пенсне и вновь двинулся в путь.

Багровый закат окончательно развеялся.

Глава вторая. Старые друзья

1

— Илюха? Сорокин? Сорока!!

Незнакомый голос за спиной заставил меня оторваться от древнего андроида, на котором я читал этот странный текст, случайно найденный на одном из сайтов, и увидеть полного лысоватого мужика, улыбающегося с оттенком лёгкой дебильности.

Я молча уставился на него (мол, какого хня тебе надо, старче?).

— Ты че, ептишь?! — сказал тип и толкнул меня в плечо, — это ж я, Стёпа . Стёпа  Балалайкин! Не узнал что ли? Оглох, ептишь?! Зову, зову — не откликаешься.

— Мы знакомы? — спросил я, отложив телефон, и, придя в себя, стал отгонять прочь нахлынувшие странные воспоминания о Стёпином свинстве.

Вся странность этих воспоминаний заключалась в том, что я осознавал их полнейшую нереальность и абсурдность, но при этом они плотно засели в моей голове: вначале я видел их своими глазами, а потом — как будто со стороны. Их, этих воспоминаний нет, и никогда не было, да и я знал, что Стёпу Балалайкина видел последний раз восемнадцать лет назад, на выпускном в школе. В общем, шиза какая-то, честное слово, подкравшаяся в самый неподходящий момент. Ещё глюков мне не хватало!! Так, спокойствие, только спокойствие, как говаривал дружище Карлсон…

— А так — он расстегнул рубаху и показал круглый белый шрам на правом плече — узнаёшь?!

— Твою музыкалку, Стёпыч! Ну и отожрался ты за восемнадцать-то лет!! — ответил я и внезапно прозрел, рассматривая его располневшую фигуру, в которой трудно было узнать худосочного подростка, однажды умудрившегося самому себе зарядить в плечо из любимой мальчишеской дворовой забавы моего детства — поджиги-самопала. Как тот ёжик из старинного анекдота про ружьё.

— Ептишь, а то! — обрадованно полухрюкнул–полувизгнул мой старинный школьный друг Стёпа Балалайкин, обнявшись со мной. — А ты как был худой, падла, так и остался дрищ-дрищом.

— А я тебе всё равно в девятом классе навалял, и ни фига ты мне сделать не смог!

— Я болел тогда. У меня бронхит был, я на тренировки не ходил, — оправдался Стёпа

— Фигит у тебя был, — передразнил я его.

— Чё, не веришь?!

— Ага, ты мне, наверное, справку приволок от школьной врачихи!

Очень занимательный разговор двух школьных друзей! Будто и не было восемнадцать лет назад выпуска. Не удивлюсь, если Стёпа мне сейчас предложит пойти за углом покурить, пока никто не спалил из взрослых.

— Ты чего здесь вообще делаешь? — задал я простой вопрос.

— Всё потом, погнали, — схватил он меня неожиданно за руку и поволок куда-то.

— Э, ты куда меня тащишь?! — не понял я, отдёргивая руку. — У меня вылет через два часа.

— Далеко? — спросил Стёпа, даже не думая останавливаться.

— В Москву.

— О, так сам бог велел! — обрадовался Стёпа

— Чего? — не понял я.

— Как чего?!! В дьюти-фри, — замахал свободной рукой Балалайкин, и мне стало ясно, что сие заведение ему знакомо далеко не понаслышке. — Москва — она же, ептишь, Вавилон новый, столица мира.

— Столица жп…— пробурчал я недовольно в ответ и попытался вырваться, но как-то вяло. Стёпа ещё активней потащил меня за собой. — Мы же русские люди!!

И стало мне понятно, что, лети я за полярный круг или в город-герой Чикаго, ответ был бы примерно один: «Встречу, ептишь, надо отметить. Мы же русские люди!!!»

Вот кто придумал, что русские люди при встрече должны отметить?! Такие «отметки» регулярно на ютюбе появляются с миллионом просмотров за неделю.

— Да я на посадку опоздаю, блин! — начал я отнекиваться. — Давай лучше созвонимся или там по скайпу побазарим, где бухнуть.

— Люди!!! — делано запричитал Балалайкин, даже остановился. — Ептишь, кто Сороку испортил? Это что за на фиг, кто ему проц сломал?!

Пробегавшие мимо люди с любопытством рассматривали нашу необычную встречу, но отвечать на дурацкий Стёпин вопрос, само собой, не торопились.

— Балалайкин, ты как был мудовещателем со школы, так им и остался, — разозлился я. — Ты русский язык понимаешь? Я опоздаю на рейс сейчас.

— От мудослушателя слышу, — обиделся Стёпыч и достал не хилый такой, новенький, чуть ли не гнущийся во все стороны айпад тысяч так за нцадь. — Сейчас порешаем.

Затем он всё так же дебильно заулыбался неведомому собеседнику:

— Здравствуй, дорогой. Сколько лет, сколько лун?

Этот «индеец» совсем расплылся в улыбке, одновременно делая знакомую мне со школы английскую «V» указательным и средним пальцами левой руки – фигуру, означавшую на Стёпином языке, что сейчас, мол, всё будет хоккей (само собой разумеется, в первую очередь — для Стёпы).

— Так ептишь, конечно, в шоколаде, — продолжил Стёпа, — А то! Слушай, дорогой, дело есть. Рейс здесь один надо задержать часика на два. Сможешь? Ну там, погодные явления, или чё другое.

У меня от такого резкого поворота событий аж челюсть нижняя задергалась. Ай да Степыч, ай да школьный раздолбай! Хотя чего я себя обманываю? С его происхождением да в нашей одной большой деревне… Почему бы и нет?! Но об этом чуть позже.

Он кивнул в мою сторону: — Какой у тебя рейс? — Я разглядел его полукруглый с залысинами лоб.

— 786, — ответил я. — Слушай, я не врубаюсь…

— 786, — продолжил Балалайкин, не обращая на меня внимание. — Очень надо, дорогой. Ну, само собой разумеется, ептишь! Когда Балалай подводил?! Ну давай, до встречи.

Затем, отключив свою сотовую гнулку, он снова схватил меня за рукав и продолжил шествие, как ни в чем не бывало.

— Погнали, —бросил он, нетерпеливо таща меня за собой. Я сопротивлялся; но всё-таки пришлось сдаться, ибо сверху раздался голос дикторши: «Внимание пассажиров рейса 786, следующего по маршруту Лениносгачинск – Самара – Москва. В связи с техническими неполадками вылет рейса откладывается до 14:48 по московскому времени. Авиакомпания «Либэр винтер» просит вылетающих не беспокоиться и приносит свои искренние извинения».

— Понял?!  — с укоризной произнёс он и показал на стрелки дорогущих «Картье» на левом запястье, показывавших 15:48 по местному времени. — Ровно два часа до вылета из Лениносрачинска вашего. Сам ты мудовещатель.

— Ладно, погнали, — сдался я.

Я махнул я рукой на всё: знал, что Стёпа фиг отвяжется. Да и потом, неплохо бухнуть в городе Лениносгачинске, который местные по привычке величают Лениносрачинском, с человеком, способным задержать вылет рейса на два часа только потому, что он встретил своего школьного кореша, которого не видел лет восемнадцать с гаком (и ещё столько же бы не видел – но к делу, как обычно, подключилась загадочная русская душа. Работа и прочие глупости подождут. Это ли не реалия нашей глубинки?

Стёпа обрадовался:

— Во, наш чувак! А то ломаешься, как канал «Культура». Мол, не знаю, не понимаю. Само как-то забеременелось, дядя доктор.

— Почему «Культура»? — не понял я.

— Да откуда я знаю? Чё к словам пристаешь?

Мы поплыли в сторону зоны дьюти-фри. Было у меня такое ощущение, судя по уверенному шагу Стёпы, в этой зоне свободной торговли он был частым гостем. Видимо, весь одиннадцатый «Б» девяносто седьмого года выпуска туда переводил.

2

— Да в этой стране уже давно на фиг никому ничего не надо, — разоткровенничался Стёпа в лучших российских традициях после выпитых до дна двух бутылок 18-летнего шотландского Glenlivet. — И вообще, здесь всегда так было: при царях – крепостные, при коммуняках – зэки да дефицит сплошной, сейчас – моя темка нефтегазовая да эти «насяльника». А не станет нефти и газа — ещё что-нибудь придумается. Правда, простые работяги да пердуны старые в очередной раз впухнут, пока будет придумываться.

Я усиленно кивал головой, совсем его не слушая и пытаясь вспомнить, зачем я, собственно, здесь нахожусь. Надо отметить, здешний дьюти-фри оказался стилизованным под советскую эпоху барчиком-ресторанчиком, где всё должно было вызывать ностальгию. Какие-то древние плакаты, портреты и бюсты советских вождей, различный хлам — всё было расставлено и разложено так, чтобы напоминать почивший Советский Союз.

— Я смотрю, ребята со вкусом картинки ностальгические подобрали? — заметил я и кивнул я в сторону вышитого изображения кремлёвской стены.

— Ностальгия, говоришь? Бухло вон — и то разучились делать, — Стёпу понесло. Он принялся размахивать рукой, держа в ладони советский гранёный стакан, в который был налит буржуйский виски.— Всякую шнягу льют в тару. Нате, мол, лакайте, радуйтесь, расслабляйтесь, девочки и мальчики, дяденьки и тётеньки. Хорошо, бабки позволяют — я могу себе например, нормальный хенась или ещё какую штуку выписать у нормальных производителей. А нашим же обязательно в одну из бутылок нассать надо! Пошутить, ептишь!

Бубнил он долго, я его не слушал. Наконец я поднял голову и сказал:

— Давай лучше за любовь между мужчиной и женщиной выпьем с левой, не чокаясь.

— Не очень дорогую, — усмехнулся Стёпа, беря стакан в правую руку.

Я переставил ему стакан в левую.

— Вот откуда это у тебя? Почему когда ты говоришь про политику и прочую мутотень, то постоянно путаешь право и лево?

— Привычка с детства. Когда Беня и кореша по телику вещали, батя всегда матюгаться принимался и я сразу же обеими руками пульт от телика искал — чтобы мамка не ругалась. А мы тогда в однушке жили. Я, как правило, уроки делал в это время. Вот чтобы не отрываться, и искал я обеими руками. Пульт обычно возле меня лежал заранее. Так и путаю с той поры, когда волнуюсь. Да чё я?! Я же тебе рассказывал.

— А потом батя наливал — и ты успокаивался. — Я загоготал.

Надо сказать, Балалайкин всегда был колоритной личностью и много раз я убеждался, что его поведение как нельзя лучше соответствует фамилии. В череде многочисленных подтверждений Стёпой своей фамилии можно особенно выделить два. Во-первых — на уроке химии в восьмом классе, когда он додумался прочитать почтенной публике вместо нормального доклада по заданной теме опус про химию взаимодействия мужских и женских тел в момент сокровенного соития, чуть не доведя химичку с неудавшейся личной жизнью до кондратия. И во-вторых — в одиннадцатом классе вместе с двумя такими же, как он, раздолбаями в последней надежде скрыть годовые результаты своих учений, перед итоговым родительским собранием, Стёпыч залепил страницы классного журнала на уроке физкультуры, пока физрук и учитель рисования по «классической» производственной необходимости (в честь окончания учебного года) оценивали пол-литру, приобретённую рисовальщиком в ближайшем ларьке.

Короче, было весело. Естественно, Стёпина задница огребла батяниного ремня по полной программе, ибо классная наша тоже не вчера на свет родилась и, просидев полночи над включенным ночником, высветила все страницы журнала и методично переписала их в свежий журнальчик. А батя у Степы был очень суровый. В девяностые был генеральным директором чего-то там серьёзного и руку, соответственно, имел тяжеленную — так сказать, в духе времени. В общем, Стёпа был веселым малым и, поддав малость, начинал гнуть общегуманитарные темы вперемежку с политическими анекдотами. Ему бы в гуманитарии податься, языком чесать, да на фиг ему это упало? Он же наследный прынц.

— Слушай, ты мне ещё про Ельцина поведай, — откликнулся я устало, задолбавшись слушать Стёпин заскок о том, как всё плохо. — А то ты мне в последний раз так и не поведал, почему Николаич Лужка в преемники расхотел готовить. Вырубился тогда, а я к Усольцевой свалил.

— Кто вырубился?  — не понял Стёпа.  — Николаич?

— Ты вырубился, — откликнулся я. — Нажрался на выпускном, пурген какой-то понёс и отключился. Вот я и спрашиваю – чего там с Лужком-то стало, чем сердце успокоилось?

— Да пошёл ты, — без обиды произнёс Стёпа и добавил, передразнив ЕБНа, размахивая пустой бутылкой шотландского вискаря: — Россияне, ептишь, бухать надо, понимаешь.

— А если не бухать?

— Рискни. Через годик в дурке справочку выдадут — и привет. Или можно сразу на кладбище себе местечко заранее присмотреть — к моменту, когда трезвая жизнь совсем доконает.

— Хорош, Стёпа, чернуху всякую нести.

— О, кстати, анекдот свежий вспомнил подходящий, — оживился Стёпа, подняв палец. — На днях слышал.

— Валяй, — вздохнул я. — Не отстанешь же по-хорошему.

— Депутаты, — начал Стёпа, — попадают в рай, и там захотелось им увидеть почему-то Ельцина. Они подходят к апостолу Петру и спрашивают, где можно увидеть ЕБНа. Тот, покачав головой, отвечает, что Ельцина в раю никто не видел и советует поискать его в чистилище, но и там парламентарии его не находят. Тогда, решив, что Ельцин в аду, ищущие спускаются туда, находят там Сатану и спрашивают у него:

— Простите, Ельцин случайно не у вас?

— Нет, здесь его никогда не было. А вы не искали ещё ниже?

— Ещё ниже?! Простите, но что может быть ещё ниже рая, чистилища и ада?

— Как — что? Ликёро-водочный! — Стёпа зашелся заливистым смехом, совершенно забыв про меня, будто сам себе рассказал.

— Ну понятно: сам рассказал — сам посмеялся, — буркнул я, встал с дьютифришной лавочки и, пошатываясь, побрёл по направлению к туалету. — Ладно, пойду отолью.

— Ты смотри там аккуратней на поворотах: большие братья следят за тобой. Не ссы мимо.

— Да пошел ты… — махнул я рукой, допивая  скотч, и направился к двери туалета, которая, как и всё в этом ресторанчике, была стилизована под совдепию, с яркой вывеской снаружи: «Наша цель – коммунизм!».

— Остряки, твою мамашу! — порадовался я чувству юмора создателей подобного советского уголка и, зайдя в туалет, на длинной стене увидел портреты многочисленных партийных деятелей советских времён, строго взиравших на меня с высоты своего положения.

— Ну что, большие братья, — обратился я к портретам, расстёгивая ширинку на ходу и заходя в кабинку, — волью, так сказать, свежую струю в вашу капеэсессу. Жаль, до вас не достать. Высоко, возиться долго.

Напевая песенку из детского мультика про мамонтёнка, я справил свои дела и подёргал ржавую цепочку на бачке, укреплённом на длинном стояке со странной надписью простым карандашом: «Коля. 18 лет. Ленинград».

— Эх, Коля, Коля… Где они только нашли такую рухлядь? — подивился я наличию такого старинного санузла, сохранившегося до нынешних времен в трудоспособном состоянии с загадочным ленинградским Колей на фасаде, которому больше видимо негде было поведать о своем совершеннолетии, кроме как на бачке унитаза. Идя к раковине, я инстинктивно, против собственной воли рассматривал портреты всех этих незнакомых мне старорежимных дедов, упорно сверлящих меня своим строгим взором. Особенно выделялся один (облачённый в маршальские шмотки), с мощными бровями, и мордатым фейсом, и кучей орденов и медалей на груди.

— Подымите мне веки, в натуре, — обратился я к мордатому. — Походу, ты у них здесь главный?!!

Портрет странным образом заблестел и почему-то изломился, начав как-то своеобразно стекать медленно-медленно книзу. А вслед за ним и остальные принялись. Кафельная стена тоже начала куда-то плыть книзу, завораживая своей необычной белизной.

— Стёпа! Политолог хренов! Ты чего мне налил? — закричал я и начал протирать глаза, понимая, что с пьяных глаз приключились у меня галлюцинации. — «Шотландское, шотландское». Какой-то шнягой лениносрачинской напоил меня, козёл!

— Мужик, ты здесь долго будешь стоять онанизировать? —неожиданно услышал я голос какой-то бабки за спиной. — Мне убираться надо, а ты мешаешь. Развелось тут алкашей, хмырева туча.

Резко развернувшись, я еще краем глаза успел увидеть старушку-уборщицу в синем халате с ведром и тряпкой наперевес. Откуда она только взялась?! В кабинке, что ли, пряталась? От этого резкого разворота я неожиданно потерял равновесие и, замахав руками, грохнулся на пол, стукнувшись затылком, и ещё успел сообщить уборщице о падшей женщине, как обычно, во всём виноватой в этой стране, которая сама последние лет двадцать не особо-то отличалась от блудницы…

Не знаю, сколько я был без сознания, может минуту, может две (кто скажет?), а может и несколько часов; но, когда очнулся, уборщицы уже не было. Я встал; голову страшно мутило, как будто я действительно пил не шотландский виски, а сивуху какую-то.

— Твою балалайку, Стёпа! Ну и падла ты! —рассердился я, потирая ушибленную голову, и злой, как собака, выскочил из туалета, собираясь накостылять Стёпе, как в старые добрые времена нашего детства.

Однако Стёпы не оказалось на месте, и я машинально посмотрел на часы, вспоминая, что у меня через два часа должен быть вылет. Ох и округлились же у меня глаза в тот момент, когда я глянул на циферблат!! Посадка уже давным давно объявлена и вот-вот должна была окончиться. Я стрелой бросился к стойке регистрации, забыв про всё на свете, на ходу доставая свой паспорт.

— Ну, Балалайкин. Сцуко!! — Я нёсся я к стойке, обзывая Стёпу на все лады и трезвея с каждым звуком и шагом.

Растолкав возмущённый народ у стойки, я пробрался к регистратору, молоденькой девушке в синей форме.

— Простите, девушка. Я опаздываю на рейс 786, Лениносгачинск — Москва. Получилось так по семейным обстоятельствам, — начал я упоенно врать, бросая паспорт на стойку.

— Простите, куда вы летите? — подняла она красивое лицо на меня. Я уже давно таких не встречал. Было в нём что-то такое утончённо-аристократическое.

— Лениносгачинск – Самара — Москва, — спокойно повторил я. — Рейс 786.

Девушка защёлкала по клавиатуре, какое-то время смотрела на экран монитора, затем ещё раз подняла на меня свою аристократическую мордашку и произнесла: — Простите, но такой рейс не зарегистрирован.

— Как это — не зарегистрирован?! — вытаращил я на неё глаза и вытащил билет из кармана ветровки. — Вот билет, вот чек об оплате.

Народ даже не подумал возмущаться у меня за спиной, мол, чего прешь, сказано нет, значит нет. Водку жрать надо меньше, пьянь. Странно: обычно если лезешь в очередь без очереди, то вполне можно получить очередью, сорри за повторяемость. Но, здесь все как будто повымирали, даже ни одной крикливой бабуськи.

— Здесь какой-то психический субъект. Кто-нибудь, вызовите полицмейстера!

Это еще что за сленг времен дедушки Ленина? Не успел я об этом додумать, как девушка взяла паспорт в руки и начала его задумчиво листать, рассматривая со всех сторон.

— Сорокин Илья Николаевич. Тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, город Лениносгачинск, — задумчиво шевелила она аккуратными тонкими губами, периодически переводя взгляд на меня. — Паспорт? Российская Федерация?!

Она посмотрела на меня и вполне серьезно спросила:

— Любезный, простите, а где находится Российская Федерация?!!

Я посмотрел на неё внимательно и заорал:

— Девушка, вы издеваетесь что ли? Мне не до шуток сейчас!

Она молча нажала кнопку у себя на пульте, и в тот же миг как из-под земли выросли два дюжих молодца. Один из них представился:

— Реальный лейтенант полиции Куренской. Что произошло?

— Ну, я рад за тебя, реальный лейтенант. Мне вопросы здесь какие-то идиотские задают.

— Например?

— Где находится Российская Федерация. Нормально, да?

—  Не вижу ничего странного, — неожиданно ответил он и добавил, спрашивая у напарника: — А действительно, это где такое государство находится? Азия? Африка? Латинская Америка?

— Слушай, ты, меня, конечно, извини, — рассмеялся я в истерике и спросил: — У вас здесь весь аэропорт в одну большую палату захотел, или переаттестация в сауне проходила?

— Что значит «переаттестация»? — ещё тупее предыдущего спросил он у меня, набычившись.

Нет, я знал, конечно, что они особым интеллектом не отличаются, но здесь, видимо, совсем клинический случай! Я уже было собирался раскрыть рот, как вдруг к нам подошла группа молодых людей с усами, в строгих классических костюмах чёрного цвета. Группа сразу блокировала нас и отрезала от остальных.

— Служба государевой и государственной безопасности. Пройдёмте с нами, пожалуйста, — обратились они ко мне.

Блин, я в отрубе был ну минут 10-15, ну час, ну два! Но, никак не лет пятьдесят, чтобы они здесь все в идиотов, превратились от радиации после ядерной войны!

— Никуда я с вами не пройду. Я знаю свои конституционные права!! — заорал я. — Просто верните мне деньги или посадите на другой рейс до Москвы…

Я не успел закончить свою тираду, как один из них ловко и незаметно схватил меня за запястье и потащил за собой (чёрт знает куда и зачем). Я попытался дёрнуться, но дикая боль сжала моё запястье, и я непроизвольно поморщился. К тому же шею мою зафиксировал ещё один жлоб, особо не давая пошевелиться.

Наконец наш путь завершился, и мы оказались возле какого-то закрытого миниавтобуса совсем уж незнакомой мне конструкции, несмотря на то что за свою жизнь — по работе — машин я повидал немало. Мне без объяснений надели на голову чёрный непрозрачную тряпку и рывком забросили в салон фургона. Машина заурчала и тронулась в путь. Мне оставалось лишь осознавать, что я «приехал»!

Глава третья. Нездоровая канитель

1

И вот эти непонятные гэгэбэшники меня везут вместо Москвы чёрт знает куда чёрт знает зачем. Они молчат всю дорогу, лишь в самом начале пути единожды меня предупредив, что если я буду вести себя неразумно, то просто не доеду до места. Всё. Дальше они опять молчат как партизаны. Они даже не обзываются и не требуют заткнуться, когда я пытаюсь что-то говорить о правах и свободах, а равно и о моем незаконном задержании. Но вскоре мне эта игра в одни ворота надоедает и я скисаю помаленьку. Да и как по-другому может быть?!! Бухти не бухти, а если тебя здоровенные страшные дядьки в штатском насильно запихали в фургон, надели на голову светонепроницаемую тряпку и повезли неизвестно куда неизвестно зачем, то сохранять здоровый оптимизм как-то не очень получается. Согласитесь?!

Всё, что мне оставалось в тот момент, — это поминать лихом долбаного Стёпу, вместе с его долбаным виски. Напоил меня сивухой какой-то левой и свалил неизвестно куда. А я теперь в этот дурдоме на колесиках сижу размышляю — ни документов, ни телефона, ни денег. Единственное, на что я тогда надеялся, — это на возможность идиотского Стёпиного розыгрыша, на которые он был большой мастер и по части коих его больная фантазия в этот раз решила развлечься, видимо, на мне. Тоже мне – государственная государева безопасность! И этот заскок (где находится Российская Федерация?). Где, где? Жаль, не успел ответить. Вариантов масса. И в рифму, и смешные — выбирай, какие хочешь.

В общем, я сидел в фургоне с чёрной тряпкой на голове в полнейшей тишине и мечтал, как вмажу Степе по физиономии за весь этот абсурд и профуканный отпуск. Наконец машина остановилась, и послышался звук отодвигаемой двери фургона. Меня взяли за локоть и скомандовали кратко:

— Выходим.

Дальше меня куда-то повели, держа за руки, всё время поворачивая и щёлкая чем-то. Были слышны звуки открываемых дверей и пиликанье после каждого открывания. Нда уж, попали вы, Илья Николаевич! Последний раз было так «интересно» во время развода с моей благоверной, когда мама их, милейшая тёща Серафима Павловна, обещала меня загрызть без суда и следствия.

Смутное чувство, что ни фига это не Стёпин розыгрыш, посетило меня, когда, военнопленного в моем лице наконец привели куда нужно было и бросили в комнате, предварительно пристегнув наручниками к какой-то железяке. Вдобавок сопровождавший меня дядька произнёс коротко и понятно:

— Капитан, Ваш подозреваемый доставлен.

Ага!!! Значит я уже подозреваемый. К тому же тут еще и капитан какой-то где-то ходит и вот-вот начнет меня мучить в лучших традициях ГГБ. «Вот-вот» не получилось, и сколько мне довелось просидеть прикованным наручниками и с тряпкой на голове, не знаю; но я уже успел порядком заскучать. Однако всё же настал момент, когда наконец послышался звук открываемой двери и незнакомый голос обратился ко мне:

— Любезный, у Вас есть ровно тридцать секунд, чтобы сознаться, на какую именно разведку Вы работаете.

— А какая Вас интересует? Где Джеймсы Бонды работают или так, с мелкими предателями, Родину распродающими со скидкой? — не выдержал я и начал паясничать, рискуя получить сапогом в юморное табло (как обычно у них это происходит, если больно умный попадает на «беседу»). Нет, конечно, я не герой, но и вины за собой тоже не ощущал в тот момент. Я обычный таксист Илья Сорокин, а не Джейсон Борн в тылу противника. Дальше произошло почти то, что я предполагал. В следующую секунду рядом со мной раздался какой-то грохот, и в тряпку прилетели мелкие камешки.

— Итак, — поинтересовался голос. — Будем говорить или продолжим ваньку валять? Я бы не советовал Вам здесь шутить. Место не позволяет. К тому же делаете Вы это не очень понятно и не смешно. Я, например, не знаю кто такой Джеймс Бонд.

— Сочувствую, — ответил я и продолжил: — В детстве телевизора не было, а сейчас некогда дребедень всякую смотреть, да? Шпионы, враги народа, пятые колонны там всякие… Не знают они, кто такой Джеймс Бонд!! Может быть, всё-таки стоит снять с меня этот балахон? И тогда уже поговорить. Или вы настолько некрасивы, что боитесь, как бы у меня от вашего вида не случилось сердечного приступа?

Хмыкнув, неизвестный сдёрнул с меня тряпку. Я же огляделся и увидел, что нахожусь в какой-то комнате без окон с массивной дубовой дверью. Пристегнули меня к металлической кровати, намертво вмурованной в пол.

Мой собеседник был дымчато-блондинистый очкастый молодо выглядевший (лет на двадцать пять) товарищ с аккуратными усиками под носом, несколько худощавый, но с довольно крепкими широкими запястьями и в строгом, явно дорогущем костюме. В руке у него был массивный пистолет, который недвусмысленно целился мне в физиономию. Единственное, что выдавало его возраст, — это холодные голубые глаза с ободом мелких морщинок вокруг, по которым было видно, что товарищу далеко за глубокую тридцатку. Дабы скрыть этот момент он, видимо, и носит свои «очечи».

Ещё в ту минуту он — в этих стёклышках — мне по первому впечатлению явно кого-то напомнил. Много времени спустя я сообразил, что, перекрась этого гражданина в брюнета, — получится вылитый «главный инквизитор» из кинофильмов про сталинскую эпоху. В общем, минуту-другую мы молча смотрели друг на друга. Наконец, я первый спросил:

— Простите, не знаю… э…, как вас зовут. Но что здесь происходит? Меня хватают с моего рейса, везут неизвестно куда и трясут с меня, на какую я разведку работаю. У нас что, Сталин воскрес?!!

— Кто воскрес? — неожиданно спросил очкастик.

— Сталин, Иосиф Виссарионович. Отец и учитель. Лучший друг всех трудящихся и пролетариев.

— Кто-кто? — опять задал он тупой вопрос.

— Вы издеваетесь? — спокойно произнес я, понимая, что этот хмырь ещё и глумиться надо мной собрался. Конечно, мне было страшно в тот момент, но, кроме ответов вопросом на вопрос, ничего не оставалось. В конце концов, я свободный человек, а не чмо какое-то. Хотя, конечно, если начнут бить по-взрослому, мнение моё относительно себя вполне может поменяться.

— По-моему, это Вы издеваетесь, — спокойно продолжил он. — Косите под дурачка, не желаете сотрудничать. Илья Николаевич (или как Вас там по-настоящему?), я последний раз в доброжелательной форме и без насилия задаю вопрос: кем и с какой целью Вы заброшены на территорию СССР?

Помню, в этот момент я аж поперхнулся от неожиданности. Ну ладно там, разыграли, но не до такой же степени!!

— Слушайте, вы, господин капитан или как вас там? — Я бешено задёргал наручники. — Вы совсем здесь прифигели с вашим Балалайкиным? Розыгрыш, по крайней мере, обязан быть правдоподобным. Шли бы вы все знаете куда, господа дебилоиды?!

— Что?! — очечки его дико заблестели, и он нажал курок. Рядом со мной просвистели пули. Причём со времен службы в армии я хорошо запомнил звук настоящей пули, несущейся в воздухе. Это был тот самый характерный свист, который ни с чем не спутать.

Твою муху и фисгармонию Вселенной в придачу! Он не шутит, ведь на самом деле стоит напротив меня с пистолетом и стреляет, как дурак, в мою сторону. Правда, пушка у него какая-то странная, с вензелем на стволе. Не нашенская и не оттуда, короче. Хотя чёрт их разберет: нынче кто как выпендривается. Я очень давно не держал оружие в руках.

— Следующая пуля в Вас! — Он успокоился и добавил: — Последний шанс.

Ну что ж мне делать теперь, раз он требует от меня какого-то признания? Только идти у них на поводу, получается. А там посмотрим, что это за шоу.

— Хорошо, хорошо. — Я примирительно поднял непристёгнутую руку. — Хотите говорить — будем говорить.

— Вот и славно, Илья Николаевич, — так же спокойно произнес он. — Вот и славно, любезный Вы мой.

Я поймал себя на мысли что на сегодняшний день раз пятьдесят, наверное, уже услышал слово «любезный».

— Вы отстегнёте меня, прежде чем будем говорить? — спросил я.

— Одну минутку! — откликнулся он и нажал кнопку на столе. Зашёл какой-то парнишка с дредами на голове и в замечательных штанах «семь наклали – один носит».

— Забавные у вас сотрудники! — подивился я такому виду этого парнишки. — Дресс-код не в чести?

— Вам лучше с ним не встречаться в деле, — откликнулся очкарик и добавил: — Простите, как Вы сказали только что? Дрысс чего?

— Ничего, проехали, — ответил я обречённо, понимая, что это никогда не кончится.

Парень молча отстегнул меня и показал на стул у стола в дальнем углу комнаты. Вот интересно, если я ему сейчас двину, а затем заберу у очкастого пушку, что они мне смогут сделать? Хотя, конечно, двое против одного? Но может быть, стоит попробовать? Я ведь всё-таки тоже не последний человечек в кулачных боях. Девять лет секции бокса за плечами. Почти мастер спорта, как-никак! С другой стороны, за этот прыжок, я сейчас могу огрести лет пять строго режима в лучшем случае, если выяснится что это не розыгрыш. И тогда всё!

Видимо, эти «героические» размышления предательски отразились на моей физиономии, и в следующую секунду от волосатого я получил такой тычок ладонью в грудь, что отлетел прямиком к стулу.

— Я же предупреждал. Лучше с ним не связываться, — покрутил головой очкарик.

— Да понял уже, — прокашлявшись, ответил я, потирая ушибленные места. — Просто какой-то каратэшный боевик. «Утиная лапа четыре»?

— Это вам к сведению. Наш сотрудник в совершенстве владеет приемами ПФХ, — произнёс очкастенький. — Сами должны понимать, что для вас это означает.

— Это еще чё за зверь, ПФХ?

— Борьба Поддубного-Фирцака-Харлампиева. Надо бы знать. Стыдно.

Значит, про Сталина мы не знаем, а про неведомую мне борьбу Поддубного-Фирцака-Харлампиева знаем? Шедеврально я влип с этими «рестлерами»-невеждами!

— А ваш сотрудник сам за себя не может ответить?

— Прекратим эту болтологию. К тому же, он действительно немой.

— Замечательное свойство для чекиста! — восхитился я, присаживаясь на стул. — Болтун – находка для шпиона.

— Странные какие-то у вас слова. «Чекиста»… Что такое «чекиста»? — опять попытался удивить меня очкастый.

— Да так… — махнул я рукой, мысленно плюнув на весь происходящий абсурд. — Итак, с чего начнём?

— Начнём с аппаратуры, — откликнулся капитан. — Мне нужны гарантии вашей искренности.

— Детектор лжи?

— Полиграф.

— Полиграфыч, — съязвил я героем из фильма про говорящую собачку.

Они оба переглянулись, немой покачал отрицательно головой, но лицо капитана осталось беспристрастным. В этот раз он ничего не спросил, но я уже начал догадываться, что опять что-то не так. Через несколько минут я сидел напротив него, обвешанный лампочками и проводками аки новогодняя ёлка.

— Итак, начнём, — потёр руки мой допрашивающий. — Ваши фамилия, имя, отчество?

— Сорокин Илья Николаевич. Одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения. Место рождения — город Лениносгачинск, в общественных кругах более известный как Лениносрачинск…

Далее в течение получаса я рассказал ему всю свою биографию, с момента вставания с горшка и до момента распития горячительного с господином Балалайкиным с последующим приездом в это милое, располагающее к себе заведеньице. За всё это время капитан несколько раз смотрел на немого и после рассказа о распитии шотландского виски со Стёпой придвинулся ко мне.

— Феноменальный бред! — воскликнул он, глядя на меня. — Я, конечно, понимаю, что на нашу территорию для разведдеятельности абы кого не зашлют и что готовят вас там по полной выкладке. Но вы так же, как и мы, в исключительных случаях применяете химию!!! И у Вас как раз тот самый случай!!! Вы этого хотите?!!!

Я пожал плечами («Хорошо, хочешь услышать от меня про суперагента – слушай», — подумал я). И тут я ему начал заливать всю белиберду, какую только знал, про Джеймса Бонда, Джейсона Борна и остальных разведсупостатов. За последующие полчаса прослушивания этой бредятины лицо его приобретало разнообразные оттенки и постепенно сползало по направлению к столу.

— Как Вы сказали? — уточнил он и посмотрел на беспристрастное лицо своего немого коллеги. — Просто М?

Я не видел, что там происходит (поскольку сидел к нему спиной), но кожей чувствовал, что у них чего-то не срастается с моим допросом.

— Да, М, — повторил я и продолжил: — Именно он вёл мою подготовку по забросу на территорию Советского Союза.

— Куда, куда? — Он вытаращил на меня глаза.

— На территорию Союза Советских Социалистических Республик, — спокойно ответил я. — Вы же сами меня спрашивали, кем я был заброшен на территорию СССР!

— То есть Вы считаете, — начал он, лишь едва-едва водя уголками губ, чтобы сдержать улыбку, — что СССР — это Союз (как их, Господа душу мать?) — Советских Социалистических Республик?

— Вы что стебётесь? Или в самом деле у вас здесь филиал дурдома? — Наше с ним соревнование в тупости началось по второму кругу. А вообще, для крутого капитана спецслужб он какой-то слишком отвязный, болтливый не в меру.

— А в каком, по-вашему, году мы находимся? — спросил он меня, продолжая эту тупость.

— Ну, со Стёпой мы пили во втором десятилетии двадцать первого века, — понёс я совсем уж полную околесицу, хотя, на мой взгляд, и логичную. — А сейчас, я подозреваю, где-то конец восьмидесятых – начало девяностых.

— Замечательно! — Очкастый внезапно расхохотался и обратился к немому: — Готовь транспортировку на химию: его нужно окончательно добить.

Перспектива быть добитым меня не очень то и обрадовала.

— Стоп, стоп! Что значит «добить»?

— Не волнуйтесь, всё в порядке, вам помогут, — совсем уж как с умалишённым заговорил он, и я сообразил, что он откровенно считает меня чокнутым. Так же, собственно, как и я его. Но у него преимущество – власть надо мной.

И в эту же минуту, как по заказу, у него раздался звонок. Он достал компактный сотовый телефон.

— Нет, не восьмидесятые, — отрицательно покачал я головой. — А я уж грешным делом решил, что стал героем фильма «Мы из будущего».

— Вы кого мне привели?!! — заорал он в трубку вместо приветствия и сейчас же изменился в лице. — Что значит — не того взяли? Как прикажете это понимать?

Он ещё какое-то время слушал, затем, покраснев в лице, молча вышел из кабинета. Его не было достаточно долго. Он вернулся не один, а с каким-то осанистым мужиком в зелёном мундире.

— Здрасьте, — поприветствовал я его.

Тот молча кивнул головой мне в ответ и взял распечатку моего допроса.

— Мда уж… — загадочно промычал дядька. — Вляпались Вы, любезный капитан. Как это Вас угораздило не того взять? Ведь была же такая хорошая ориентировка!

— Не могу знать, генерал, — ответил горе-гэгэбэшник. — Операцией захвата руководил майор Удальцов. Все вопросы к нему.

— В общем, полчаса Вам, любезный, — произнёс дядька. — Иначе не сносить головы с плеч.

Они вышли вдвоём и оставили меня в компании с немым. Это могло означать только одно: я их больше явно не интересую. А немого оставили, чтоб за психом присмотрел. Я встал и прошёлся по комнате без всякой цели, увешанный всей этой электронной шнягой. Подошёл к монитору, на котором серебряной гравировкой было выведено: Интеллектор «Берия 2030». Сто лет традиций компании неизменного качества. Я валяюсь, дорогая редакция!!! Это у них юмор такой своеобразный? Интересно, а что же дальше? А дальше вот что. Через какое-то время заглянул этот горе-капитан и, расшаркавшись передо мной, произнёс:

— Илья Николаевич, любезный, я приношу Вам свои искренние извинения. Произошла техническая накладка. Александр, — он кивнул в сторону немого, — сегодня же доставит Вас в город. Вы должны понять, что это было сделано в интересах государства.

Я уже было раскрыл рот для праведного гнева («Не, ребята, так не пойдет. Вы притащили невинного человека, мучили его, стреляли, запугивали. А теперь говорите, извините, мол, мы не специально»), но в ту же минуту очкастый протянул мне матовую черную бутылку с этикеткой  «Коньяк Петр Первый», где был изображен на коне наш славный царь и император.

— А это ещё что такое? — спросил я, рассматривая примирительный дар.

— Это лучший славянский коньяк. Один из элитнейших в мире.

— Блин, что происходит? Где я? — наверное, в сотый раз за сегодня задал я этот вопрос.

— В СССР, — произнес в ответ очкастый.

— Хорошо, — продолжил я, пока Александр снимал с меня всю эту хрень. — Что есть такое СССР?

Очкастый задумчиво посмотрел на меня и произнёс: — Александр Вам всё расскажет по пути. Прощайте.

Расскажет, блин. Интересно как… И вот немой повёл меня какими-то коридорами, предварительно вернув мне паспорт, права, кошелек и телефон. Затем он вывел меня во двор серого многоэтажного здания, огороженного высоченным бетонным забором, и я сел в какой-то белый седан незнакомой мне марки «ЮМЗ». Мы выехали на абсолютно ровную чистенькую дорогу, которая простиралась на фоне бесконечных полей не то с пшеницей, не то с рожью, за которыми располагались какие-то небольшие разноцветные домики компактной деревеньки. Я в этом не понимаю ничего, но выглядело действительно здорово.

Увлёкшись пейзажами, я и не заметил совсем, как немой включил радио в машине и совершенно не спрашивает меня, куда надо ехать. Прислушавшись к радио, я услышал там полную ахинею. Пели какие-то незнакомые попсовые песенки, в перерывах между которыми диджей вещал о бесконечных деловых встречах питерской коммерции, строительстве некоего нового автобана на Урале и на закуску повеселил  публику рассказом про одного чудика, который является чемпионом СССР по швырянию помидоров в проезжающие мимо автомобили.

Все эти дурацкие разговоры в конторе, молчание немого, который даже не спросил, (сорри за глупую оговорку), куда он меня везёт и вообще весь этот бред сделали своё чёрное дело, и мне реально стало очень страшно. Не дожидаясь милости судьбы, я со всего размаху долбанул немого по башке бутылкой с Петрушей. Он дёрнулся и потерял сознание, высыпав из своих дредов осколки стекла. Борцы борцами, а против ударных доз алкоголя многие бессильны, и немой не исключение.

Машину повело в сторону. Я успел схватиться за руль и кое-как увести её на обочину. Поставив рычаг передач в положение «П» (почему-то по-русски), я быстро обыскал его; нащупал пульс на шее (он был жив); затем забрал у него ствол со спиленными номерами, который был явно приготовлен по мою душу, все документы, какие у него были, и телефон, а после выкинул из машины его тулово и утопил педаль газа до упора, уносясь от этих психов к чёртовой матери по бесконечно извилистой, но аккуратной и ровной автомагистрали этого странного и непонятного мне кусочка России, куда каким-то образом занесло Илью Николаевича из аэропорта славного города Лениносрачинска.

Глава четвертая. Растерянность

1

Итак, Илья Николаевич, что у нас имеется на текущий момент? Первое – профуканный отпуск, что уже не радует. Второе – шайка каких-то неадекватов под названием «ГГБ», которые не знают что такое Советский Союз. Третье – один из этих неадекватов был вырублен ударом по башке бутылкой неизвестной мне марки коньяка (за чем последовал отъезд на его тачке также неустановленной марки). Четвертое — я понятия не имею, где нахожусь; все абоненты на телефоне недоступны или не существуют; выхода в Интернет нет. Пятое, шестое, седьмое… Короче, куда я сейчас еду, я и сам не понимаю и чувствую себя полнейшим мудлоном. Тоже, кстати, на букву М. Одним словом, влип ты, Илюшенька, по полной программе.

И вот мне остается лететь по трассе с бешеной скоростью, стараясь всё дальше и дальше удалиться от моего дредастого «друга». Этот немой волосатик уже, скорее всего, очнулся и кинул клич тревоги. Хотя как он ее объявит без телефона-то? Но, всё равно, мало ли какие у них варианты припасены на подобный случай? И скоро, как пить дать начнутся жесткие догонялки по мою душу. Я с сомнением посмотрел на телефон волосатого, а затем швырнул аппарат на автостраду, и он в доли секунды разбился об асфальт. По радио всё так же звучала ободряющая музыка; только чувствовал я, как она не бодрит, а нагоняет на меня жути.

К тому же чем дальше я отъезжал от волосатого, тем отчётливей понимал, что город Лениносрачинск находится где-то очень и очень далеко. Все дорожные указатели показывали мне, что я приближаюсь к некоему городу Святомарийску. Это было во-первых. А во-вторых, меня беспокоила возможность появления откуда-нибудь из-за кустов дпсников. Тогда мне точно гейм-овер, как говорят буржуи-игроманы. Ну и в-третьих, как я уже отметил, мой телефон не выходил в Интернет, а заодно все перебираемые номера выдавал как несуществующие, что очень сильно мне не нравилось. Вскоре, не мудрствуя лукаво, я решил заехать поглубже в лесок, не особо разбираясь, что дальше. Свернув в ближайшую просеку, я забросал машину ветками, а затем стал удаляться прочь.

Однако где-то вдалеке я еще услышал странный звук, похожий на глубокое сопение. А то, что я увидел дальше, меня даже несколько развеселило. Сегодня действительно был не день, а сумасшедший дом. Как бы это помягче сказать, а то материться не хочется?!! Короче, на опушке леса какой-то бородатый чудик в старинном парике в белом платье невесты занимался всякими непотребствами. А деяния его снимал на видеокамеру какой-то негритос в таком же прикиде, что и этот чудик. Причем гражданин «афромерикан» явно собирался присоединиться к своему дружбану. Рядом с ними, как некое олицетворение похабного сюжетца, стоял миниавтобус, извините за сравнительный ряд.

— Кх, кх, — Я прокашлялся и навел пистолет на гостя из мамы-Африки. — Пардон, господа извращенцы, что помешал вашему уюту, но мне нужны ключи от вашей кареты.

Первый гомосятинск завизжал и спрятался в ближайших кустах.

— Фу, блин!!! — Я инстинктивно сплюнул на землю. — Гони ключи, Кончита ты баобабовская.

— Здесь, — показал на свои брошенные брюки негр. Я, не сводя с него пистолета, вынул ключи. — Телефон дал сюда, Лимпопо горбатая.

Тогда я не знал, нафига мне его телефон, но с таким «попадосом» как у меня, моя интуиция начала работать за троих. Тот швырнул в меня телефон и надул губы: — У нас свободная демократическая страна. Каждый имеет право на счастье!!!

Я бросил на ходу, запрыгивая в машину: — Лечитесь лучше от Содома и Гоморры. Адиос, пернатые, — и понёсся прочь на их «голубом» фургоне. Блин-компот, что ж за день то у меня сегодня такой?!! Кого ни встречу — все выдающиеся персонажи: Стёпа, горе-капитан, волосатый рестлер, эти два кинокритика-эстета. Сейчас бы Стёпино виски хорошо бы здесь всё продезинфицировало. Я не ошибся, именно Стёпино продезинфицировало, а не Стёпин продезинфицировал. Это после него я оказался в этом дурдоме. И вот здесь на телефон раздался звонок. Я схватил трубку.

— Алло, это кто?

— Дед Пихто. Езжай в Святомарийск, — начал, не здороваясь, незнакомый мужской голос. — Это километрах в тридцати от тебя. Как прибудешь, ничего не предпринимай и не дёргайся. Тебя будут искать, Тэдд. И в первую очередь Чучин. Надеюсь, машину спецов ты бросил?

— Я не Тэдд, а тебе и Чучину твоему вместе с вашим Тэдькой надо прогуляться до сексопатолога или застрелиться всем троим.

— Идиот, — обозвал меня голос. — Теперь ты Тэдд, как тебя там, чёрта душу дьявола… Сорокин Илья Николаевич?! — Телефон отключился, и, сколько я ни звонил после, загадочный номер был недоступен.

Идеально, конечно, было бы, если бы я сейчас очнулся в туалете, после того как стукнулся башкой об пол. Но, сдается мне, это совсем не дурной сон, а самая что ни на есть идиотская реальность, поэтому я направился в загадочный Святомарийск.

2

Вскоре я прибыл в город Святомарийск. Бросив автобус на первой же обочине, я тронулся в путь пешком, плутая по улицам города. И чем дальше я уходил вглубь этого города, тем больше понимал, что со мной творится что-то не поддающееся обычной логике нормального человека.

— По какой причине? — спросите вы. Святомарийск оказался просто каким-то нереальным российским заштатным городком. На своем веку я городков, что далеко-далеко за МКАД (вплоть до Сахалина), пересмотрел воз и маленькую тележку. Везде одно и то же:  центральная улица Ленина, с монументом лысого на главной площади; рядышком Карлы Марксы, дружбаны-товарищи их и прочие; три дороги, кое-как залатанные до следующей весны; серые дома, серое небо, и такие же горожане, большинство из которых ждёт не дождётся в своей жизни трёх вещей – чего-нибудь приличное по-тихому стырить, бухнуть и поскорее сдохнуть. Желательно во сне. Особняком в списке желаний стоит лето как самый ожидаемый погодный сезон. Ну, и, естественно, вечно орущие кругом детишки, которых надо кормить, обувать, воспитывать и решать за них многочисленные бытовые проблемы, после того как молодому парню приспичит вдуть кому-то кто «даёт». И эта «кто-то» в девяноста девяти процентах случаев захочет его на себе женить. К тому же этот незатейливый жизненный сюжетец обязательно должен разворачиваться на фоне красивых цветастых билбордов.

Город же Святомарийск разительно отличался от вышеописанного. Мало того, что здесь всё было чисто до невероятности (даже дороги блестели), дома представляли собой какие-то разноцветные башенки, флигельки и чёрт знает что ещё, — так ведь и все встречные-поперечные улыбались мне во весь рот, будто мы в Америке, а я их любимый родственник-миллионер, которому они очень и очень рады.

Вокруг меня сновали бесконечные автомобили. Причем все марки мне были совершенно неизвестны. И вот здесь меня задержала одна странная мысль. Я остановился и задумался. Затем я обратился к первому попавшемуся дядьке, который нес в руках пакет, с надписью: «Торговая компания «Братья Елисеевы». Наша фишка — накормили мир, накормим и Вас».

— Уважаемый, — кинулся я к дядьке, — разрешите обратиться.

— Да-да, — широко улыбнулся и этот мне в ответ. — Я слушаю Вас, любезный.

— Подскажите, что такое «ЮМЗ»?

Тот посмотрел на меня с откровенным удивлением, но всё же ответил: – «Юсуповские моторные заводы». Самый знаменитый славянский автомобильный завод. Вы, видимо, иностранец? У вас акцент лёгкий.

— О как!!! — только и оставалось мне воскликнуть. Затем я вновь обратился к нему: — Простите, а он давно существует?

— Кто? — не понял дядька.

— Ну, завод этот.

— Не знаю. Лет девяносто, наверное, уже. Как Форд начал свои машины к нам поставлять, так и появился. — Дядька снова удивлённо посмотрел на меня и уже без дежурной улыбки добавил, отправляясь дальше: — В Узловице же всё есть. Откройте и посмотрите.

— А Узлов…— начал я, но он меня не дослушал и пошёл прочь от явно чокнутого прохожего. Ладно, на его месте я бы поступил точно таким же образом.

Что ж, я уже ничему не удивляюсь. «ЮМЗ» так «ЮМЗ». Присев на лавочку на какое-то время и вновь перебрав в голове всю цепь событий, приключившихся со мной за этот день, я параллельно наблюдал за жизнью этого городка, обстановкой на улице и рекламными плакатами, развешанными везде, где только можно.

Вскоре я заметил, что жизнь здесь течёт торопливо и подчинена определённому распорядку. Бегающий туда-сюда народ был подобен муравьям; машины на дорогах напоминали жуков, таскающих различный скарб, — и ни секунды остановки. Даже таксисты, подъезжая к стоянкам, почти сразу же умудрялись отлавливать пассажиров и отправляться с ними в путь.

Три вещи меня ещё больше удивили. Во-первых, за всё это время я ни разу не встретил полицейского; во-вторых – ни «мерседесов» со спецмигалками, ни Focus с крутыми понтовыми номерами, ни Toyota Camry, летящих на бешеной скорости, с водителем, поплёвывающим на всё и всех с высоты положения. И, в-третьих, меня заинтересовало содержание рекламных плакатов.

Для начала — ни одной англоязычной надписи. Никаких там тебе «лимитед», «корпорэйшнл» и «чикенбургер». Затем — само содержание плакатов. Такого обилия предлагающих населению свои услуги графов, князей и представителей потомственных династий, берущих свое начало в глубоком девятьсот лохматом году я, пожалуй, не встречал даже в древних фильмах про дореволюционную Россию.

А что я, собственно, знаю о том периоде? Да ничего! Илья Николаевич, всю твою сознательную жизнь история тебе была не нужна. Да к тому же все знают, что каждый новый строй переписывает историю под себя. Коммуняки одно писали, нынешние другое вкручивают, после них ещё чего-нибудь придумают. А я, значит, должен был помнить, в каком году царь и великий князь российский накидал своим фантикам по соплям за непослушание? У меня других забот полон воз был всю взрослую жизнь. Оно мне надо? Оказалось, что надо.

Но всё же не совсем у меня был в голове дремучий лес, а потому я встал и решил проверить свою теорию в действии. Подойдя к стоянке, я дождался, когда наконец подлетел знакомый мне уже седан «ЮМЗ» с таксистскими шашечками на крыше. Хоть это мне было знакомо.

— Приветствую, любезный. Вам куда? — высунул из окошка голову таксист, мой коллега.

— Мне, пожалуйста, на Ленина, дом 238 а, — как ни в чем не бывало произнёс я самый, пожалуй, известный адрес у российских таксистов.

Мой собеседник слегка сконфузился.

— А это где? Что-то я первый раз такой адрес слышу.

— Ага, — удовлетворённо произнес я. — И кто такой Ленин, Вы, конечно, тоже не знаете?

— Первый раз слышу, — пожал плечами таксист. — А кто это?

— Ну, я точно и сам не знаю, — так же пожал я плечами в ответ и неумело изобразил вождя пролетариата: — Он президент какой-то был, революцию устроил и свергнул царя. Лысый такой, картавый. В кепке бегал. Лежит в Мавзолее.

Таксист округлил глаза чуть ли не до размеров своей баранки.

— Где он лежит? Чего он сделал?!

— Революцию, говорю же, глухой, что ли? В Мавзолее лежит.

— Хорошо, лежит так лежит, — ответил таксист, заводя двигатель. — Мне ехать надо: заказ срочный появился.

Он унёсся прочь. Вывод напрашивался сам собой: если за день сто человек тебе сказали одно, а ты думаешь другое, то либо ты заблуждаешься, либо ты суперупёртый гражданин, абсолютно уверенный  в своей правоте, и место твоё в палате для буйных. Я сейчас суперупёртым не был, а это в свою очередь означает только одно: я нахожусь в месте, где слыхом не слыхивали про революцию, Советский Союз и всё что с этим связано.

От осознания сей мысли ноги мои подкосились сами собой и я, доползя до лавочки, принялся искать у себя сигареты, хотя не курил до этого лет десять! Мне оставалось только тупить и пропадать, ничего абсолютно не понимая. В двух словах, как сказал кто-то из великих, «от прежней России только снег остался»[1]. А в моём случае — только шашечки.

3

Сколько я просидел в таком тупняке, не помню. Может быть, я даже заснул ненадолго. Из транса меня вывело жёсткое сонное падение с лавочки, а затем женский голос:

— Любезный, Вам плохо?

— Да нет, любезная. — Я обречённо посмотрел на девушку, подымаясь и отряхиваясь. — Мне очень хорошо. Просто офигенно кайфово!!! Я здесь, скоро меня найдут мои друзья-гэгэбэшники и обязательно доставят мне кучу лузлов, грохнув к чёртовой матери. А моя дочь Геля навсегда останется без отца и всю оставшуюся жизнь будет считать меня конченым утырком, исчезнувшим в неизвестном направлении. Всё просто зашибись!

— Сочувствую. — Она присела рядом на лавочку и вздохнула. — А я вот сегодня узнала, что, чтобы устроиться в приличную гимназию с хорошей тарификацией, надо дать директору чичу! А я этого вовсе не умею. Не научили.

— Что такое «чича»?

— Первый раз слышу такой вопрос. Вы серьёзно?

— Нет, шучу. Ухохатываюсь.

— Чича — это что-то вроде благодарности, когда тебе надо решить свои проблемы через другого человека.

— Взятка, что ли?

— Ну, наверное, — пожала она плечами. — Вам виднее. Я в этом ничего не понимаю.

— Ну надо же! — развёл я руками. — А я думал, здесь все кругом плюшевые и пушистые, окромя гэгэбэшников: гомики и те права свои качают! Ну, у гэгэбэшников, понятно, работа такая – волками быть. А у вас ещё, оказывается, и на лапу дают!

— У кого это — у вас? — заинтересованно посмотрела она на меня. А я, в свою очередь, на неё. И — странное дело: её лицо показалось мне смутно знакомым. Как будто я её видел когда-то, только очень и очень давно.

— Я и сам бы хотел понять, что это за Святомарийск такой, и откуда он взялся, и кто вы все здесь такие. Мой глюк, Стёпин розыгрыш, дурацкое телешоу?

— Город как город, — вздохнула она, тряхнув копной темных русых волос. — Уже лет сто пятьдесят как стоит.

— И название у него никогда, конечно, не менялось?

— Зачем? — искренне изумилась она.

— Вот и я про то же! Зачем? — Я покрутил пальцем в воздухе. — Например, Ленинград, Свердловск, Волгоград, Киров там.

— Странный Вы какой-то! — улыбнулась она. — Я вот помню как-то перенесла отит и оглохла на одно ухо…

— Точно, вспомнил! — щёлкнул я пальцами в воздухе, не дослушав её. — Умница!

— Что «умница»? Что Вы вспомнили?

— Тебя вспомнил, — обратился я к ней. — Ты Света Бауэр.

— Была до замужества. А теперь я Долгих, — ответила она. — Но, позвольте, откуда вы… ты меня знаешь? Я тебя первый раз вижу, у меня хорошая память на лица.

— Память у неё хорошая на лица, видите ли! — вздохнул я, нервно раскачиваясь  на месте. — Мне бы самому понять, чё ты здесь делаешь…

— Для начала узбогоиться и объяснить, откуда ты меня знаешь.

— О, «узбогоиться», — обрадовался я, — знакомые словечки.

— Слово как слово. Так откуда ты меня знаешь?

— Ты сама мне сказала  про отит, возле военкомата.

— То есть? — не поняла она.

— Девяносто седьмой год, декабрь, метель жуткая, город Лениносрачинск. Ты собираешься на конкурс скрипачей. Стоишь себе на автобусной остановке, никого не трогаешь. В руках скрипочка; мать с отцом тебе ее купили тогда на последние деньги — лишь бы дочь училась, сами неделю потом ничего не ели, кроме воды и лепёшек из теста, прокисшего ещё при царе Горохе.

— Как интересно! — саркастически улыбнулась она. — Я, правда, никогда не была в этом… (как его?) В Лепиносрачинске.

— Вот в том-то и дело, что ты не была, а я был в Лениносрачинске, — поправил я её.

— Ну и что дальше? — с явным интересом спросила Света. Странно, что она вообще слушает про себя то, что с ней не было. Бред Питт какой-то!

— Ну и вот, стоишь себе, никого не трогаешь, — продолжил я, — на конкурс юных скрипачей собираешься, очечки на пол-лица поправляешь. И тут к тебе подваливает местная гопкомпания. Все как один висят на доске почёта в местной ментовке.

— Гоп чего? — опять не поняла она. — Какая ещё ментовка?

— Хулиганьё, в общем, всякое. «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла», — терпеливо объяснил я. — Ну и привязались к тебе: дай, мол, попиликать на скрипочке, очкастая. Паганини хреновы!

— Ну-ка, ну-ка! И что дальше?— Она явно заинтересовалась.

— А дальше ты им ни в какую свою скрипку отдавать не хочешь. Знаешь, что инструмент очень тонко настроен и любое грубое вмешательство может всё начисто испортить. А здесь эти дебилы лезут: дай поиграть, и всё тут. В декабре «Мурку» слабать на пурге, — объяснил я. — И вот начинаешь ты, значит, защищать свою скрипочку, как умеешь. Но только ты маленькая и худенькая. Что ты можешь одна против четырех здоровых лбов, у которых мозг с момента зачатия отсутствует? И, в общем, вырываешь ты свою скрипку у них, они ее у тебя забирают, ржут.

— Ну надо же! — развела она руками.

— А тут как раз я иду с тренировки. Раскрасневшийся, злой, довольный. Спарринг в тот день классный вышел, хорошо с Митрохой порезвились.

— А Митроха — это кто?

— Да был у меня напарник по боксу, — продолжил я. — Ну и вот, иду, значит, и вижу, как четыре ходячие груши к малюсенькой такой девчонке лезут, футляр дергают во все стороны. Я к ним подхожу, вежливо так спрашиваю: «Чего надо, парни, от девчонки?» Они мне: «Гуляй на хутор, дятел, пока целый». Сам я тогда не был героических габаритов — длинный, жилистый, нескладный. Вроде как соплёй перешибить можно. Вот я этим и воспользовался. Ещё раз их вежливо попросил отстать от тебя. А они ржут еще больше, кто-то мне в глаз попытался засветить. Ну и пришлось мне, так сказать, продолжить тренировку. Они и сами не поняли, как в течение двадцати секунд оказались кто где в разных углах остановки в лежачем положении. И всё бы ничего — только был с ними еще один хмырь, пятый. Ссал за остановкой, видимо. Ну, он каким-то прутом меня сзади по голове и огрел. У меня башка вроде как привычная к плюхам, я на рефлексе-то развернулся на сто восемьдесят и ему «крюком» по бороде. Он метра на три и отлетел. К друзьям своим присоединился, стал зубы из трусов доставать.

— Хорошая у тебя фантазия. Сам придумал? — Она поднялась с лавочки, явно собираясь уходить.

— Ага, сам!! Ты-то тогда убежала; у меня даже свидетеля потом не было — заступиться, милиционеры тоже после спрашивали про то, как я сам всё придумал. Десятка мне светила тогда за тяжкие телесные, причинённые одному из этих дебилов. Откуда я знал, что у терпилы этого голова такая слабая окажется? Но самое обидное, после того случая стал я на ринге через раз теряться и удары пропускать даже от новичков. Да ещё и по ментовкам паломничества мои бесконечные начались. Эти-то чмошники только на словах крутые перцы, а на деле сразу пыснули, побежали с папами-мамами заявление катать. Мол, я их сам от нечего делать пятерых отоварил, а они только ручками размахивали, защищались. Тренер мой за меня тогда заступился — отстали ментовские воины. Там у них в майорах был один его ученик бывший. Но с боксом мне пришлось завязать. Врачи крест поставили. Что-то там с координацией у меня стало после того случая. Мозжечок встряхнули, что ли, или чего-то такое, не помню уже, сложное такое название медицинское. — Я совсем развалился на лавочке. — А тут и армия подоспела. Добро пожаловать, рядовой Сорокин. Нам твой мозжечок по фигу и такой сгодишься лопатой размахивать два года.

— Ладно, я пошла. — Она собралась уходить, но я удержал её и продолжил: — И тут – бац! — перед призывным пунктом тебя встречаю, мы с тобой наконец толком познакомились, и ты мне рассказываешь, что пока ты с ними боролась, шапка у тебя набок съехала, ухо левое тебе продуло, отит ты схватила.

— И? — остановилась она, удивлённо рассматривая меня.

— Ну а самое неприятное — скрипку они тебе тогда умудрились через футляр поломать. Трещина пошла и струны порвались. Ты две ночи ревела белугой, матери с отцом ничего не говорила. А потом потихоньку — помаленьку сама её склеила. Родители так ничего и не узнали. Не нарадовались, что дочь скрипачка.

— Про отит — ладно, узнал, откуда-то, — откровенно растерялась она. — Но про скрипку-то ты откуда мог узнать? Я же не говорила никому. Да и не было ни тебя, ни этих, как их? Гопников! Трещина сама по себе пошла, ни с того ни с сего, правда, не в девяносто седьмом, а в две тысячи седьмом!!! Я с ней сделать тогда ничего не смогла, пришлось скрипку выкинуть и с музыкой закончить. Ревела, как сумасшедшая, с собой покончить пыталась тогда с неврозом в психиатрическую клинику попала. Там и с мужем своим будущим познакомилась.

— Вот, ты ж сама мне про это и рассказала. Больше и не встречались с тобой. Я даже адреса у тебя не успел спросить, хоть письмецо какое с армейки написать, так ты тогда быстро упилила, спешила куда-то. А теперь видишь, как всё срослось. Я в этом дурдоме святомарийском сижу, ничего не понимаю, и тут ты появляешься… Совпадение?!!

— Ну вообще-то, я в этом дурдоме, как ты говоришь, родилась и всю сознательную жизнь прожила. —Она явно обиделась.

— Ладно, а я из Лениносрачинска выполз. Сижу тупорежу, — я нервно рассмеялся. — Первый раз в жизни сижу и не знаю, чего делать. В башке абсолютная пустота. Нирвана, блин, какая-то!

— Ладно, поднимайся, поехали. – Она встала с лавочки.

— Куда? — не понял я.

— К мужу моему, психиатру. Он большой любитель таких историй.

— В дурку, что ли? — вырвалось у меня.

— В какую ещё дурку? Что за слова у тебя? «Гопники», «ментовка», «дурка», «терпила»… Откуда ты их берёшь? Нет таких слов в славянском языке.

— Угу, нет! — согласился я. — Действительно, откуда я их только беру? Что ещё за славянский язык?

Она не ответила и остановила такси.

— Ладно, поехали уже, — бросила она. — Дома поговорим. Не каждый день встречаешь людей, которые тебе рассказывают твои маленькие детские тайны.

— Это да, — согласился я с ней, запрыгивая в такси уже известной мне марки «ЮМЗ».

И тут меня осенило.

Я обратился к ней: — Слушай, можно спросить?

— Спрашивай, но не забывай про правила приличия.

— Хорошо, у меня неприлично тупой вопрос: что такое СССР?

Она удивлённо посмотрела на меня и сказала:

— Знаешь, ты первый человек, который за полчаса умудрился меня удивить дважды.

— И всё-таки, — настаивал я, — что такое СССР?

— Ты как с Луны свалился, честное слово, — рассмеялась она. — Это даже дети знают. СССР – Славянские Сербско-Срединные Регионы.

Я устало и обречённо схватился за голову, сползая по сидению «ЮМЗ».

— У-у-у! Мать моя женщина! Восточноевропейский братский союз нерушимый! Где я?

Отвечать мне, естественно, никто не собирался. Город Святомарийск быстро и плавно поплыл за стеклом машины…

(Далее следи за продолжением на сайте.

С наилучшими пожеланиями,Александр Меркурианис)
[1] Бенедикт Сарнов. Пришествие капитана Лебядкина.

Прототип дубликата: 24 комментария

  1. Здравствуйте!
    Когда будет опубликовано продолжение? И есть ли публикация романа в печати или в интернете, кроме Вашего сайта?
    С уважением, Валерий.

    1. Здравствуйте,Валерий! Продолжение будет опубликовано 1-го апреля на сайте. Затем, раз в месяц я буду опубликовывать по одной главе. Публикаций в печати и в интернете нет. Весь роман будет размещен на моем сайте, который создавался с целью познакомить читателей с данным произведением. Спасибо.

    1. И Вам здравствуйте! Ждите продолжения романа. Впереди много занимательного…

  2. Современное огниво. 15. Прототип копии . 17. Детина вида здоровенного. 18. «Вечный любовник и сердцеед».

    1. Hello, Maria! Tell us about Your company and what You want to advertise? I’II think about it and give you the answer to Your guestion. Thank you! Best regards, Александр Меркурианис.

    2. For MaryMarkova. Dear Mary, you are amazingly nice as well as stupid. I donˈt know where you come from, but to offer such a cheap and uninteresting «divorce» the man with the mind of writer, besides living in the state with the manners of sverginare, and spending a huge amounts of money at the same time regularly advising its citizens to live for comparison somewhere in Zimbabwe or Liberia… In General, you are congenial in their impenetrable boilerplate stupidity.

  3. Interesting design.
    So, this website very nice, I LLLiked it! 🙂
    P.S. I recommend for you the «XRumer 16.0» program for effective promotion.
    It’s a best SEO and SMM software for today.

    Your read it — then it works! 😉

    1. I thank you for so touching review!!! First of all, I want to carry to the different people a simple idea: on the court of XXI century and not bad it was to our world to begin to change in more adequate side…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.